1.

— Галина, здравствуйте! Сегодня мы хотим взять у вас небольшое интервью. Расскажите, как вы оказались в этой деревне? – мне недавно поставили пластинки, поэтому голос был шепелявым. Кажется, меня это забавляло. Я была в приподнятом настроении и то ли легких смех, то ли улыбка слышались в моей речи.
— Ох, это долгая история…
Мне было около трёх. Тогда папа еще был жив. Где-то поблизости Красной поляны, так называлась деревня, вся наша семья отдыхала с палатками. Я, конечно, этого не помню. Но есть фотография. Там мама, папа и я, в синей вязаной шапке. Еще еж и шампур с шашлыком. Шапку вязала бабушка.
Мама была наконец счастлива. Этого я тоже не помню, но она рассказывала.
Тогда бабушка и нашла тот дом. Не знаю, почему она сказала, что история долгая.

2.

Я очень хотела увидеть зайца. Поэтому говорила маме и бабушке, что его видела. Точно-точно. Мне казалось, будто если я сама во что-то очень верю, то так оно и есть. И уже вовсе это не ложь. Мне очень хотелось верить, что я видела зайца.
Мы катались на лыжах, а еще бегали наперегонки с нашей собакой Джуди. Мама мечтала о собаке, поэтому как только стала жить отдельно от бабушки ее завела. Тогда я была у мамы в животике. Бабушка не любила собак.
Мамина мечта сбылась, но постоянно скулила, на всех лаяла и вела себя глупо. Мама злилась. А я не хотела, чтобы мои мечты сбывалась вот так.
В тот день мы нашли елку. Она была с меня ростом, и от нее пахло Рождеством. Мы ее выкопали и посадили на участке, слева от дома, точно за кустом колючего крыжовника. Она росла вместе со мной, но почему-то намного быстрее меня. Тогда мы с ней были одинаковые, а сейчас я ей по щиколотку.
Мне очень нравится думать, что это моя ёлка.
Мне было четыре. Папа погиб. Маме было, наверное, очень плохо. Я строила дом в высоком сугробе и долго сидела в нем. Пахло морозом, и от этого щипало нос.
Тогда я не понимала, что такое смерть.
Признаться честно, я и сейчас мало что о ней понимаю.
Я чувствовала, что папе уже не плохо. Мне было жалко маму.
Страдать из-за смерти близкого - эгоистично, потому что человеку уже никак, если вы атеист, или хорошо, если вы верите в Бога. Мама верила. И считала папу хорошим человеком, точно достойным рая.
Страдать из-за смерти равно страдать от одиночества. А это эгоистично. Я не чувствовала себя одинокой. И иногда стыдилась этих своих мыслей - например, когда на тихом часе шептала историю про папу на ухо Ване. Он был моей первой любовью.
Вдруг я недостаточно понимаю и поддерживаю маму?
Никому не хочется, чтобы после его смерти близкие страдали.

3.

Когда я была маленькая, дом был большой. Я росла. А дом нет. Поэтому, когда я приехала туда много лет спустя, дом стал маленьким. Точнее я стала большой, а дом не изменился.
В гостиной, где спала бабушка, стояла русская печь. Ее давно никто не топил, но она была важной частью дома. По крайней мере, для нас с двоюродной сестрой.
Мы забирались на печку. Крутили диафильмы на проекторе. Там были только картинки. Но с историями для них мы сами с легкостью справлялись. Еще секретничали. Там мы много лет секретничали. И рисовали. Мы обе любили рисовать. Я особенно любила срисовывать. Сестра стала художницей. И архитектором.
В комнате, где спали все остальные, было много окон. Такая комната в ясную погоду всегда залита светом. Тем более, что над каждым окном висела гардина. А на каждой гардине висела желтая занавеска, а за ней белоснежная кружевная тюль. Солнечный свет становился ярче проходя через них. Часто казалось, будто комната светится.
Интересно, это вышло случайно или бабушка так и задумывала?
В светящейся комнате стояла голландская печка, ее часто топили, особенно вечерами в холодные дни. И в ливни.
Мы с сестрой ходили во двор и старательно отдирали бересту с березовых поленьев. Бабушка поджигала ее и аккуратно подкладывала под кучку дров. Закрывала резную дверцу. Через какое-то время мы прислушивались – если слышали треск, значит все в порядке, дрова разгорелись.
Тогда я не особо понимала печки, мне казалось, будто они только для тепла. Сейчас я знаю, что они для уюта, спокойствия, гармонии, потрескивающей тишины, плохих дней, воспоминаний о бывших и еще много чего. Сейчас я люблю печки. А тогда любила только запах потухшей спички. И рисовать. Разумеется, на печке.
Если нам с сестрой было дозволено рисовать только на русской печке. Точнее, только забравшись на русскую печку и прихватив с собой альбом и фломастеры. То маме была предоставлена привилегия – она рисовала прямо на печке. На голландке часто трескалась штукатурка и она теряла свой презентабельный вид. Поэтому мама нарисовала на ней много пурпурных цветов и ласточку. Может быть что-то еще.
Потом мама разукрасила печку и в доме чуть правее через дорогу. Там жила бабушкина подруга. Она тоже давала нам интервью.
Мама была творческим и наивно простым человеком. Никогда не боялась показаться глупой. Или смешной. Тогда мне это совсем не нравилось.
Мир сложен удивительным образом, чем старше я становилась, тем меньше я понимала.
Я была маленькой и В-С-Ё понимала.
Конечно, я понимала и то, что взрослым нельзя быть глупыми и смешными. Я относила себя ко взрослым. А маму нет.
Я была серьезным, но тоже творческим человеком. Это нас связывало.
Мы придумывали танцы темными вечерами. На заснеженном катке под тусклым светом фонарей и музыку, игравшую из приемников на высоких столбах. Рисовали на стенах и клеили фото обои. Шили куклам одежки. Записывали песни на диктофон.
Возможно, творчество – единственное, что нас связывало.

4.

— Скажите, вам нравится в Красной поляне?
— Конечно - бабушка сказала это протяжно, намеренно выделяя звук «ч».
Она улыбалась и выглядела… счастливой? Сейчас меня удивляет, как спокойно и терпеливо бабушка с нами справлялась. Она нас любила. Возможно, даже не чаяла в нас души. Но словами этого не показывала. А действия я разглядела только, когда выросла. Мы тоже любили бабушку.
Еще, бабушка любила крокодилов. По крайней мере, я была в этом уверена. Мечтала подарить ей аквариум и маленького квартирного крокодила. Я даже ходила в зоомагазин. Ничего подобного там, конечно, не оказалось. Но я крепко верила в то, что где-то все-таки живет тот самый бабушкин крокодил. Он был бы маленький - с ладошку. Не злой, но справедливый и иногда холодный. У него бы были шипы на спинке и целая пасть зубов. Он выглядел бы устрашающе, со стороны. Но внутри его крохотного хладнокровного тельца было бы большое жгучее сердце. И кусался бы он только, чтобы защитить своих близких. И себя. Хотя, крокодильчик этот редко бы думал про себя. Точно, как бабушка.
Каково же было мое удивление, когда лет в пятнадцать я узнала, что бабушка просто пошутила. Никакого крокодила она не любила!
Как она могла?
Мне хочется думать, что она пошутила, когда мне было пятнадцать, а не когда мне было три.
Бабушка была серьезным человеком. И я до последнего с трудом догадывалась, где она говорит взаправду, а где шутит.

5.

Все пошло наперекосяк, покатилось кубарем с горы прямо в вязкое мерзкое болото. Болото засасывало и прожевывало без остатка. Лягушки квакали, по лодыжкам стекала слизь, ноги путались в тине.
Думаю, это произошло из-за того, что папа ушел.
Он ушел. И смысл ушел. Папа нечаянно забрал его с собой. Забыл выложить из кармана белоснежных брюк (папа любил ходить в белом).
Мама его (смысл) искала. Искала со всех ног несясь по пыльным закоулкам, длинной шваброй выгоняла из-под плиты, выискивала в моих больших и черных, как спелая вишня, глазах.
Черт возьми, его нигде не было!
Наверное, страшно однажды в четыре утра услышать выстрел, увидеть с тяжестью падающее тело, гусиной кожей почувствовать холод, потерять смысл.
Мама его нашла. Спустя год. В боге.
Я знаю, если где-то что-то прибавляется - то обязательно где-то что-то убавляется. Так работает закон равновесия. Поэтому с обретенным маминым смыслом, потерялся наш с бабушкой покой.
Бабушка не верила в бога и не любила собак. Бабушка любила маму, но я не уверена, что мама это поняла хотя бы сейчас.
Они схватили сердце мое, крохотулечку, и тянули будто канат.
— Мама сошла с ума, несет все деньги в ноги богу. Не слушай ее, – бабушка тонкими строгими пальцами сжала канат и потянула на себя. Раз.
— Бабушку захватили бесы, она не ведает, что творит. Не слушай ее, - мама резким толчком дернула в свою сторону. Два.
Я соглашалась. С каждой.
Я не верила в бога. Но верила в людей, которые для меня, ребенка, были богом.
Мне было 8, когда я стала податливым пластилином, в каждом доме принимая форму его владелицы.
Мама, сердце мое, крохотулечка, не канат. Три.

6.

Если в моем воюющем мире и было место покоя…
Тишина.
В бабушкином доме она звучала отчетливо, даже настойчиво.
Секундная стрелка старых настенных треугольных часов (висели криво) билась. Я радовалась, в минуты, что и сердце мое билось. С ней в такт. Тик. Я была временем. Так.
Комариный писк вызывал не то раздражение, не то чувство всепоглощающего, прибивающего к полу, спокойствия. Лето началось. Снова.
Это ли не счастье?
Я просыпалась в светящейся комнате. Накрахмаленная простынь дурманила голову своей чистотой. Шмель бился о москитную сетку.
В нос ударялся запах росы, подожжённой спирали от насекомых, старой деревянной лакированной тумбы, растущей под окном осоки, пионов, пыльных ковров и гренок. Взбейте одно яйцо со стаканом молока, добавьте щепотку соли, обмакните батон, обжарьте на среднем огне. Бабушка филигранно готовила их каждое утро. Никакой манной каши! Я любила гренки с малиновым вареньем. Сестра - с плавленым сыром. Бабушка - с тонкой, почти прозрачной, сырокопченой колбасой.
Этот запах гренок!
Этот запах гренок в 8 утра въелся в поры моих каштановых волос, и всю жизнь, словно марионетку за прозрачную леску, вел за собой. Нет, это был не запах жареного на подсолнечном рафинированном масле хлеба, это был запах нужности (ну-ж-но-сти - не-ж-но-сти бабушкиных мозолистых рук). И я пробиралась в толпе, и терялась в толпе, и ронялась в ноги толпы, и толпа топталась по мне, но я поднималась, толкалась локтями и снова падала. В руки мужчин, от которых мой бракованный нос чуял запах ну-ж-но-сти. Но ну-ж-но было нюхать внимательнее.
И я научилась. И починила. Свой бракованный нос. И узнала, что нужностью пахнет не от мужчин, а от кухни моей, когда я в 8 утра филигранно готовлю гренки. Уже своим детям. Дети мои любят есть в сухомятку.
И если в моем воюющем мире и было (и есть) место покоя, то выглядит оно так: тишина, накрахмаленная простынь, запах гренок (то есть ну-ж-но-сти - не-ж-но-сти).
И бабушка с ним меня познакомила.

7.

— В деревне нет магазинов, но иногда приезжает машина с продуктами, и Лиза помогает их донести, – спокойствие на бабушкином лице разгладило почти все морщинки, оставив лишь гусиные лапки вокруг глаз.
— Какая Лиза хорошая девочка! – Ш - шепелявая. Я любила, когда меня хвалят.
— Очень хорошая, – теперь бабушка выделила звук «ч» в слове «очень» и тепло посмотрела мне прямо в глаза.
Но я не была хорошей девочкой.
Я была неудобной. Как режущие - до свекольных порезов, янтарных синяков - ручки полиэтиленового пакета, доверху наполненного бутылками с чем-то шипящим, звянкающим.
Я была громкой - не умела молчать. Прямой – не умела беречь.
Раненной – умела ранить.
Подростковая неуклюжесть сочилась из меня вместе с потом, который проступал на теле каждый раз, когда я нервничала. И откровенно говоря, я ни на йоту не переставала нервничать до девтнадцать лет.
На фоне безмолвной, но от того не менее вязкой рвано-кровавой, битвы между мамой и бабушкой я училась быть взрослой.
Я училась быть взрослой, но
не получалось;
не получалось;
не получалось.
И ничего мне.
И ничего мне не осталось.
И ничего мне не осталось, кроме как притвориться.
И ничего мне не осталось, кроме как притвориться взрослой.
Тогда я и стала полагаться лишь на себя. Хоть по началу это и было напрасно. Ведь моя неуклюжесть вечно сочилась.
Я делала больно себе и близким. И до сих пор от этого «больно» на теле моем шрамы. Их я стыдливо прячу под рукавами с рюшами, каждый раз, когда прохожу собеседование и обязуюсь быть нормальным, не раненным, человеком.
Но бабушка отвечала «оЧень хорошая», выделяя звук «ч» и тепло смотрела мне прямо в глаза. И слезы горным ручьем мочили мой воротник. Но это потом.
И про потом. Потом я все таки ей поверила.

8.

У нас с сестрой была камера, ноутбук и интернет на модеме, который ловил только в светящейся комнате на подоконнике второго слева окна. Всего их, окон, было четыре.
Мы были счастливы.
И на втором слева окне играли в Симс - создавали семьи, строили дома, и хитрили раз за разом вводя код «motherlode». Он давал бесконечные деньги, и мы делали роскошный ремонт. Жаль, что в жизни так делать нельзя.
Но в игре можно все! Можно было стать кем угодно!
Вообще - рядом с ней (сестрой) можно было стать кем угодно!
В то лето мы стали интервьюерами. Мне было четырнадцать, иссохшие, но густые волосы домашней краской были выкрашены в голубой. Голубой смывался в зеленый. «Галина, здравствуйте! Сегодня мы хотим взять у вас небольшое интервью». Мы были ведущими новостей! Снимали рекламу нашей деревни. И гороскоп. «Львов на этой неделе ожидает удача» - ж шепелявая. Мы были режиссерами. Снимали фильм о похищенном младенце. «Сегодня в Красной поляне в четыре утра произошло страшное».
И вечерами собирали в светящейся комнате бабушку, ее подругу – соседку из дома чуть правее напротив, родителей. Включали им новый отснятый выпуск о жизни детей, деревне, мечтах и лете.
И кто бы мог подумать?
Кто мог подумать?
Подумать
только.

* * *

Я сижу на диване в обнимку с сестрой. А на полу подогнув колени и ерзая от нетерпения, удивленная дочь моя – старшая. Сердце младшей бьется в районе пупка. Она окрепнет и через неделю пнет меня так, что я впервые почувствую.
Мы смотрим интервью – залитая солнцем комната, бабушка сидит на кресле, слева от нее ваза с пионами. Теми, что росли под окном.
С тех пор, как бабушки не стало, я впервые слышу ее голос.
Я чувствую, от весеннего солнца разлитую реку, что выйдет из берегов и вот-вот затопит меня. Счет идет на секунды. Поэтому устремляю взгляд в потолок и крепче прижимаюсь к сестре.
Что-то внутри дрожит. Я открываю заметки на телефоне, пишу «я очень хорошая», ставлю точку и жму сохранить.

ЯРОСЛАВА МИЛЛЕР

Детский и подростковый психолог
Человек в вечном творческом поиске
Автор Youtube-канала «Твоя Яся»