Отрывок из книги про "счастливое" лицо депрессии - роман "Уродины" вышел в 2024 году и попал в лонг-лист премии "Лицей"

ЛАВКА ЦЕННОСТЕЙ

Темнело. Метель свистела, кружила, лезла за шиворот. Мать тащила за собой восьмилетнего мальчугана по скользкой улице. У неё в глазах — сосредоточенная грусть, у него на глаза съехала шапка. Ей было не до него.

Уже можно было различить мигающую вывеску на другой стороне улицы: «Лавка ценностей». Ветер хлопал дверью лавки, и всё смешивалось в один звук рождественской суеты: свист вьюги, гул голосов у прилавка, перезвон, смех редких прохожих.

Женщина резко толкнула дверь. Магазин был ярко освещён, покупатели мельтешили, набрав в руки больше, чем могли унести. Полки с баночками, коробками, разноцветными свёртками уходили высоко вверх.

«Как же они их оттуда достают?» — подумал Саша.

Мать редко брала его с собой. Это была высокая, уставшая женщина с испещрённым морщинами лбом. Лучшая портниха в деревне. Отец был извозчиком, но в такие дни выезжал нечасто. В метель даже тяжелобольные понимали, что сейчас не время для смертей и обострений.

Саша любил подходить к отцу, когда тот сидел у скрипящего радиоприёмника. Аппарат фырчал, шипел и вздыхал, но отец приставлял его к уху и, казалось, разбирал этот тайный язык. Обычно он был неразговорчив, особенно с детьми, будто ждал, когда они подрастут, а пока никакого толка нет с ними разговаривать. Когда спускались сумерки, глаза его вдруг краснели, словно он сильно-сильно устал, руки-ноги не слушались, и он начинал говорить на языке приёмника.

— А, здравствуйте-здравствуйте! — прогремел над ними голос тучной продавщицы. — Давно не заходили к нам! Подарки к Рождеству?

Мальчишка уже давно считал себя большим, ему было целых восемь лет, но тётка казалась ему великаншей, да такой огромной, что наверняка могла бы достать что-то с верхней полки, просто протянув руку. Пахло там диковинно: маслами, свечами, специями. На склянках виднелись этикетки: «Спокойствие», «Радость», «Доброта»… Жидкости, мутные и яркие, переливчатые, порошки разных цветов, лепестки сушёных цветов и трав, а иногда хлебцы не больше просвирки. Были здесь и рождественские, подарочные вещицы, упакованные в красивые коробочки с прозрачной крышкой, чтобы было видно содержимое. Внутри были карамелизированные дольки фруктов, ягоды, целые яблоки и груши, казалось, ещё более живые и блестящие, чем на дереве. Надписи там тоже были: «Дружелюбие», «Влюблённость», «Смелость», «Щедрость». И как только смелость можно запрятать в бруснику, как влюблённость может поместиться в такую красивую, но всё же маленькую ягоду земляники?

— Будьте добры, вон ту баночку Восхищения, — попросила легкомысленная особа у мадам Мейснер.

— Снова на свидание идёшь? — ухмыльнулась торговка, да так, что вздрогнули полки вокруг неё. — Друг твой заходил днём, взял коробку Нежности. Уговаривала его прикупить что-то тебе в подарок, да он, видно, не при деньгах.

Барышня тоже ухмыльнулась, расплатилась и скрылась за дверью. За спиной раздалось:

— Где ты? Саша? Вот ты где. Нá, держи!

Мать протянула ему корзинку с покупками и приказала стоять в очереди.

— Вижу, берёте на всю семью, — оценивающе заметила мадам Мейснер. — Может, хотите чего-то особенного, рождественского?

— Нет, спасибо, у нас и так все деньги на эти подарки ушли! — отвечала мать.

Мальчик выложил на прилавок Гостеприимство («Соседи зайдут», — пояснила мать), Сообразительность для брата.

— А мальчику, наверное, хотите что-то особенное? Или, может, дочурке? Сколько ей уже? — спросила мадам.

— Шесть месяцев было на прошлой неделе, — вынужденно ответила мать и стала выбирать, что бы взять для приличия.

— Смотрите, может, Сообразительность в подарочной упаковке? Успех? Нет… Так, Любовь? Это ей ещё рано… — бормотала про себя Мейснер, перебирая коробочки. — Нет же! Я знаю, что вам нужно!

Великанша нырнула под прилавок и достала оттуда серебристый свёрток.

— Большое сердце! — просияла мадам. — Вы только послушайте, дивный товар, контрабандный! Вчера привезли.

— И действительно стоит того, думаете? — Мать заинтересовалась и протянула руку к свёртку.

Многие мысли боролись в её голове. Она нервно перебирала монетки в кармане.

— Стоит — не то слово! Такое вы сейчас днём с огнём не найдёте! Истинная доброта, сострадание, милосердие, любовь к ближним — всё в одном! Просто чудо, а не подарок! И наивыгоднейшая цена! Это я ещё цены не повышала! Берите, будет подарок на всю жизнь!

— Спасибо, — решительно отложила свёрток мать. — Может, в следующий раз. Сейчас есть другие нужды.

Великанша недовольно поникла и стала складывать покупки в пакет.

Снег сразу обхватил их и понёс домой. Вьюжило не только на Рождество. Мороз был круглый год, поэтому и чувства у людей все вымерзли. Даже дети не плакали: плакать им было нечем.

Мать задумала сшить Большое сердце сама. Весь город обшивала, а такую мелочь сделать не сможет? Смешно. Управилась она за пару дней. Сердце получилось аккуратным, но большеватым. Дочке будет велико. Среднему сыну — дурак ещё, что он будет с ним делать? Остаётся Сашка.

Той ночью легли поздно. Хлопали ставни. Саша проснулся оттого, что ему было нечем дышать. Стал хватать ртом холодный воздух. Может, заболел? Внутри стало так горячо, как в груди у огнедышащих драконов. Так он пролежал в лихорадке до утра.

Наутро всё прошло. Потрогал лоб — холодный. Поворочался — ничего не болит. Тогда он спустил ноги на пол, ища тапочки. И вот, что же это, какая-то свинцовая тяжесть в области груди. Он со свистом вздохнул. Из глаз у него полились слёзы. Он вмиг почувствовал боль каждого: за стеной переживал смерть жены сосед, а где-то у бабушки что-то ёкнуло от испуга, когда внук промчался мимо острого сука. Но никто из них не мог ни заплакать, ни выразить свои чувства как-то иначе — только чувствовал бесконечную боль.

— Александр! Вставать давно пора, или тебе особое приглашение нужно? — послышалось снизу.

Тупой иглой кольнула обида. И тут же его охватила усталость, беспросветная грусть матери, готовящей на кухне завтрак. Она переполняла его, становилась больше него, шумела в голове.

Быстро выскочив из-за стола, он пошёл бродить по улицам. Что же это с ним произошло? Может, вспышка на солнце? Магнитные бури? Какое-то должно же быть объяснение. Как только он приближался к кому-то, сразу ощущал, что кто-то из них был болен, кто-то глубоко несчастен, люди боялись, стыдились, были обижены, расстроены, преданы, оскорблены.

Мальчишка побрёл домой, не поднимая глаз. Он впивался глазами в дорогу, отмечал все камешки и изъяны — лишь бы заглушить голоса в ушах. Такое было чувство, что весь мир разом просил его о помощи — и он сегодня утром услышал. Они кричали на разные лады, на разных языках, мужчины и женщины, старики и дети. Но он не мог им помочь. Он даже не знал, кто они. Он попробовал помочь бездомной — сказал, что отведёт её в больницу и её там вылечат. Та похромала в его сторону и закричала:

— Нашёл дуру! Проваливай! Только тебя мне не хватало! Без тебя обойдёмся! Монету давай или уходи!

Вскоре слух о Сашиной добродетели разнёсся по округе. Мать сначала нарадоваться не могла, что такое ей удалось сделать своими руками. Но день за днём переставала понимать сына. Он пугал её. Говорил непонятные вещи. Пытался помочь — приходил домой с синяками.

Однажды в дверь постучали. Родителей попросили увезти ребёнка подальше, чтобы не раззадоривать жителей. Кто-то его ненавидел, кто-то откровенно пытался напасть.

Отправить его решили далеко за город, там от троюродной бабки оставалась покосившаяся изба. Но дотуда он так и не доехал. По дороге к Саше подбежал нищий, заговорил, а потом ткнул ножом в самое сердце. То разметалось клоками, унеслось вверх с метелью. Нищий вопил, ругался, подпрыгивал вокруг мёртвого мальчика, пытаясь ухватить кусочек, но не мог. А очень скоро по всему городу заплакали дети».

— Такой фа мной фаписыфают пред, — сказал Саша, когда Катя закончила читать

— По-моему, чисто про нашу жизнь, — отмахнулась она.

— Им скажи. Они тебя прифяшут и апп… колют.

Он лежал на одной из коек, за дверью. Плохо выговаривал буквы, как после наркоза. Очень изменился, стал более грузным, немного плевался. Врачи разрешили ей ознакомиться с одной из записей его приступов. Вначале он был абсолютно стабилен, а теперь будто начинал сходить с ума просто потому, что в этом месте положено сходить с ума.

— Не баисся? — спросил он, когда Катя пришла.

— Саш, я волонтёр, работаю с людьми с психрасстройствами. Я и не такое видела.

— Нап-п-пример?

— Говорим-говорим, а потом выясняется, что у человека отец перед ним в детстве пустил пулю в лоб. Или что у него нет руки. Или мать в детстве подожгла его в сарае…

— Интерефно.

Он дал ей листок и вяло покрутил подбородком: не хочу разговаривать.

— Я тепе тут фсё напифал. Ты пфофти.

— За что?

— Фто я гофорил. Я фам зафидофал. Фы профто были такие умные, фажные… Крафофки.

— Кто?

— Крафифые. Ну… крафофки. Красофки.

— Мы?

— Фы с Мафей.

Письмо Саши

Я делаю всё, что мне велит моя тревожность. Но всё пошло не по плану. Мать оставила мне квартиру и ненависть к себе. За квартиру спасибо. Когда она умирала, сказала: «Ты мне не сын». Не дал ей умереть дома. Да, она была уже не в себе, говорила много всего, но и до этого не сильно меня любила.

Она лечилась долго. То в стационарах, то дома. То слышала голоса, то сама их издавала. Страшно, но привыкнуть можно. Когда другие рассказывали о своей жизни, мне хотелось орать, выть.
Мне до сих пор стыдно за всё, что я говорил, и говорил, и говорил, и не мог остановиться. Прости, Кать. Мне хотелось сделать людям хоть чуть-чуть больно, как будто так я уменьшал свою боль. Но нет, становилось ещё поганее. Я решил, что лёгкий способ себя наказать — это убийство. Я всё спланировал: место, время. Тренировался несколько месяцев. Мне хотелось именно бить ногами, руками, взять силой, а не оружием. По лицу, потом по рёбрам, потом куда придётся. Чтобы он в конце концов замолчал, стал просто телом.

Я даже придумал, кого не жалко — он продавал дурь, был не очень крупного телосложения, часто ходил один. Я покупал не у него, но мои его знали.

Только план сработал не до конца. Меня признали невменяемым и поместили в психушку. Кажется, материнский анамнез сыграл роль. И после смерти она мне всё портит. Она никогда не была мной довольна, пыталась сломать, подчинить. Я могу отвлекаться, но всегда возвращаюсь в исходную точку, где я отвратительный урод, который должен сделать всё, чтобы стать достойным её… внимания, да хоть чего-нибудь. Но сначала — добиться любви и одобрения общества, а потом она подумает и, может быть, отсыплет мне немного любви. У меня было истинное guilty pleasure, когда она уже не выходила из дома и полностью зависела от меня. Я чувствовал себя нужным, жизненно необходимым, как аппарат ИВЛ.

Но это всё ладно. Я рассчитывал, что буду сидеть в тюрьме. Там точно нет призраков матери, нет намёков на обычную жизнь, есть жёсткий распорядок. Стены пропитаны болью и, самое важное, смирением. Меня бы отгородили от внешнего мира, от вечного гнёта ненависти и самоуничтожения. Но какого-то чёрта я здесь. Мне даже не дают карандаш. Разрешают писать только под присмотром.

Поэтому я лежу и мысленно рисую на потолке, как извиняюсь перед всеми, кого обидел. Каждый думает, что он одинок в своей презумпции недостойности. Но нет, мы все недостойные, безнадёжные и нелюбимые, уроды и уродины. Все, кроме редких личностей, чьей жизнью я хочу жить, украсть, не отдавать.

Маша как-то рассказывала:
— Знаешь, как моя мать учила меня глаголам? О, я никогда не забуду. Она заявила: «Вот Кристина — это совершенный вид. А ты — несовершенный». Так вот. Иди в жопу, мама!

Иди в жопу, мама

ЕКАТЕРИНА ЯНСОН

Писатель, журналист, переводчик,
PR-менеджер фонда помощи людям с психическими расстройствами "Равновесие"
Автор Telegram-канала «Акула с пером»