Болезнь является одним из самых востребованных объектов изображения в литературе на протяжении всего ее существования. Строго говоря, именно ситуация болезни наиболее естественна для осмысления философских дихотомий: жизни/смерти и духовного/телесного.

Исследователи Гончаровы в статье «Врач и его биография в русской литературе» вообще открыто называют болезнь «текстопорождающим механизмом», так как именно она зачастую становится событийным началом в культурной оппозиции здоровье/болезнь.

Что интересно, часто вместе с описанием болезни в литературе встречаются своеобразные художественные «рецепты» ее переживания и преодоления героями, а также размышления о природе события. Так что мы вполне можем говорить о родстве литературы и медицины.

Это, как утверждал классик, «сильное заявление», которое мы, в отличие от все того же классика, «проверять, конечно же, будем», подтверждает и древний античный образ бога Аполлона, который, между прочим, был покровителем сразу и поэзии, и медицины, а еще являлся отцом легендарного целителя Асклепия (вспомним герб всех врачей — посох со змеями).

Еще одним, хоть и не таким очевидным, подтверждением наших слов будет немалое количество писателей («врачевателей душ»), бывших также и профессиональными медиками (Франсуа Рабле, Артур Конан Дойл, Сомерсет Моэм, Станислав Лем, Кобо Абэ; В.И. Даль, В.В. Вересаев, А.П. Чехов, М.А. Булгаков, Ю.З. Крелин).

В литературоведении даже существуют отдельные термины для обозначения репрезентации физиологических и психических заболеваний. Так, польский профессор Ежи Фарыно ввел понятие «морбуальный» (от лат. morbus — «болезнь»), что означает примерно «имеющий отношение к болезни (ее изображению/осмыслению)». А позже появились дополнительные термины уже от других исследователей — «морбуальный код» и «морбуальная оптика». Собственно, через призму последнего мы и будем действовать дальше.

Вообще, все, о чем я писал выше, было большим, но очень важным, вступлением. Так сказать, цветочками. Ягодки же будут впереди. Потому что обычно сквозь «морбуальную оптику» рассматривают произведения, предназначенные для взрослых. А литература для детей остается за рамками научного исследования.

И тут врывается Александр Иванович Куприн. Рассказ этого классика русской литературы «Слон» 1907 года традиционно воспринимается как предназначенный для чтения детям младшего школьного возраста: разработки уроков на основе его текста и иные методические материалы ориентированы на работу с учащимися 3—5-х классов. Подобный урок для шестого класса вел и я, будучи на педагогической практике.

На самом же деле это произведение как раз таки представляет собой практически кристально чистый «морбуальный код».

Болезнь ребенка здесь — стержневой, сюжетообразующий мотив: девочка Надя больна, доктора не могут помочь, речь идет даже об угрозе для ее жизни.

При этом, вполне вероятно (по крайней мере, я так решил), что ребенок придумал свою болезнь, поскольку ярко выраженных симптомов какого-нибудь конкретного заболевания не обнаруживается.

Однако это явно не сознательная выдумка, не притворство с ее стороны. Надя ничего не просит, не капризничает, как другие дети во время болезни. Вот подтверждающая цитата: «У нее ничего не болит и даже нет жару. Но она худеет и слабеет с каждым днем. Что бы с ней ни делали, ей все равно, и ничего ей не нужно. Так лежит она целые дни и целые ночи, тихая, печальная».

Доктор Михаил Петрович выдает весьма необычный диагноз и медицинские рекомендации: «Ну, постарайтесь ее как-нибудь развлечь… Ну, хоть чем-нибудь… Даю вам честное слово, что если вам удастся ее рассмешить, развеселить, то это будет лучшим лекарством. Поймите же, что ваша дочка больна равнодушием к жизни, и больше ничем…»

«Равнодушие к жизни» в нашем случае — вполне существующая болезнь, известная русской литературе под названием «хандра». В качестве непосредственной угрозы для жизни героя раньше ее, как правило, не представляли. Причиной же этого недуга полагали разочарованность.

Возникает закономерный вопрос: что могло настолько разочаровать ребенка, что он утратил желание жить? Ответ при внимательном прочтении можно найти непосредственно в тексте произведения, в словах самой Нади, обращенных к отцу: «Помнишь... ведь ты давно обещал свозить меня в зверинец посмотреть на настоящего слона... и ни разу не повез...»


Так что причина заболевания малышки — желание поддержки, внимания со стороны окружающих, нормальное совершенно для любого возраста.

Забота родителей о Наде проявлялась в первую очередь в ее материальном обеспечении. Первоначально, пытаясь развлечь дочку, они предлагают ей новые игрушки и сладости; когда девочка говорит, что хочет увидеть слона, ей покупают игрушечного, как она говорит, «мертвого».

В общем, здесь, как мне кажется, можно прийти к выводу, что болезнь девочки имеет строго психосоматический характер. Надя заставила себя поверить в болезнь от внутреннего одиночества и неспособности смириться с постоянным обманом взрослых.

Здесь мы немного, буквально на секундочку, отойдем от темы за схожим примером мнимой болезни в русской литературе. В 1896 году в шестом номере журнала «Северный вестник» вышел рассказ Сологуба «Червяк». Его главная героиня — маленькая гимназистка Ванда — была менее удачливой, чем ее куприновская «сестра по несчастью». В рассказе девочка умерла от того, что поверила в выдумку злого квартирного хозяина о червяке, который ночью, во время сна, заползет ей в горло и «все чрево расколупает» в наказание за разбитую чашку.

В отличие от символиста Сологуба, которому было важно показать губительную силу нематериальной фантазии, способной в прямом смысле разрушить материю, реалист Куприн более позитивен. Писатель акцентирует внимание на противопоставлении этой убийственной силе сознания с помощью рукотворного чуда, явившегося результатом действенной любви и совместных усилий по спасению ребенка сразу от нескольких взрослых.

Инициатором спасительной для Нади встречи с настоящим живым слоном становится отец, наиболее вероятный виновник ее заболевания, осознающий и искупающий свою вину.

Следует отметить, что для спасения ребенка ему самому понадобилось «заболеть» — по крайней мере, с точки зрения окружающих: «Жена смотрит на него тревожно. — Милый, здоров ли ты? Не болит ли у тебя голова? Может быть, ты плохо спал сегодня?» Вот еще одна цитата для иллюстрации: «По глазам немца видно, что он тоже хочет спросить, не болит ли у Надиного отца голова…» В глазах других людей мужчина поначалу выглядит безумцем, поскольку ради дочери решается поломать стереотипы поведения.

К счастью, в итоге логику его поведения понимают и принимают другие взрослые, в первую очередь «отцы»: хозяин зверинца, у которого есть шестилетняя дочь Лиза, городовой, булочник и даже сам слон Томми, у которого, оказывается, тоже «дети, которых нельзя оставлять одних».

Когда окружающие начинают жертвенно заботиться о Наде (действительно приводят к ней в дом живого слона), девочка выходит из пагубного для нее состояния безразличия и оказывается спасена.

Что сказать в итоге? Вывод здесь довольно простой. Произведение Куприна — не только показательный пример репрезентации психосоматики и мнимой болезни в литературе или все той же пресловутой «морбуальной оптики», это оригинальное библиотерапевтическое средство, полезное и детям, и взрослым.

Почему? Потому что детям убедительно внушается мысль о том, что в критической ситуации ради них родители способны совершить чудо, а взрослым Куприн напоминает о необходимости их непосредственного участия в повседневной жизни своего ребенка, которое не способны заменить ни горы игрушек, ни няни, ни многочисленные доктора.

ДАНИИЛ БУЛАНКИН

Редактор
Культуртрегер ТО «СТРЕЛА»
Писатель, поэт-абсурдист и художник
Фронтмен и создатель экспериментального музыкального
проекта «До сих поръ»
Автор Telegram-канала «Северо-восточный декаданс»