инклюзия
Каракатицы тревог и насилия
Вступительное слово
Когда каракатиц хотят сожрать и им страшно, то они выпускают чернила. Это помогает выжить. Хоть и ошибившись видом, я делаю также. Нож, лезвия и зиплоки от рецептурных препаратов в качестве кистей — случайный, но действенный набор в момент кризиса. Фотобумага как его отражение.
Серия «каракатицы тревог и насилия» родилась в разбитой квартире, когда прошлая жизнь была перечёркнута, а новая грозила походами к наркологу и психиатрическую лечебницу. На полу острилось разбитое стекло, на стенах — яркими фигурами впивались в глаза винные пятна. Но в одном из шкафчиков была запрятана стопка фотобумаги. Тяжесть страха, которую я чувствовал тогда 24/7, вложила мне в руки лезвие, рядом же был флакон чернил и бутылочка ацетона.
Образы проявляются из пятен реальности, поэтому их нельзя назвать интуитивными в полной мере. Видно (слышно?) здесь и возвращение к святым текстам — не знаю сколько раз я уже наблюдал, как некогда ядерные атеисты, открывают Библию в моменты, когда лишаются страны, дома, семьи или рассудка.
Меня здесь нет — это попытка скрыться, поменять телефон, удалить старые профили, окопаться на краю небольшого города, не отвечать на звонки, уйти в вымышленный лес, стереть прошлое. Это иллюстрация ментальных отпечатков от ужаса события, важность которого осознаёте, кажется, осознавал лишь я сам ? Перехватывает дыхание, в горле застревает торфяная гниль, и вы просто лишаетесь возможности сказать хотя бы одно слово, слова — слабы, когда тишина идёт в обнимку с невозможностью быть услышанным. Так и рождались "Каракатицы..."
Это в целом об одиночестве, они не монолог, а диалог с глубинным ужасом, что мы ведём в худшие свои дни.
Страх — это социальный клей. Я убеждён, что в ужасе мы не одиноки. Для меня было удивительным, что с этой эмоцией можно подружиться с помощью творчества, благодаря ней можно создавать миры, рассказывать истории людей, упадка, «каст проигравших»
в противном случае… Умирать пока не хочется.
Серия «каракатицы тревог и насилия» родилась в разбитой квартире, когда прошлая жизнь была перечёркнута, а новая грозила походами к наркологу и психиатрическую лечебницу. На полу острилось разбитое стекло, на стенах — яркими фигурами впивались в глаза винные пятна. Но в одном из шкафчиков была запрятана стопка фотобумаги. Тяжесть страха, которую я чувствовал тогда 24/7, вложила мне в руки лезвие, рядом же был флакон чернил и бутылочка ацетона.
Образы проявляются из пятен реальности, поэтому их нельзя назвать интуитивными в полной мере. Видно (слышно?) здесь и возвращение к святым текстам — не знаю сколько раз я уже наблюдал, как некогда ядерные атеисты, открывают Библию в моменты, когда лишаются страны, дома, семьи или рассудка.
Меня здесь нет — это попытка скрыться, поменять телефон, удалить старые профили, окопаться на краю небольшого города, не отвечать на звонки, уйти в вымышленный лес, стереть прошлое. Это иллюстрация ментальных отпечатков от ужаса события, важность которого осознаёте, кажется, осознавал лишь я сам ? Перехватывает дыхание, в горле застревает торфяная гниль, и вы просто лишаетесь возможности сказать хотя бы одно слово, слова — слабы, когда тишина идёт в обнимку с невозможностью быть услышанным. Так и рождались "Каракатицы..."
Это в целом об одиночестве, они не монолог, а диалог с глубинным ужасом, что мы ведём в худшие свои дни.
Страх — это социальный клей. Я убеждён, что в ужасе мы не одиноки. Для меня было удивительным, что с этой эмоцией можно подружиться с помощью творчества, благодаря ней можно создавать миры, рассказывать истории людей, упадка, «каст проигравших»
в противном случае… Умирать пока не хочется.
Меня здесь нет
Самая первая работа из серии, когда ещё ни о какой серии не было речи — только состояние ужаса и нетерпимости в отношение себя, окружающих и действительности в целом.
Скрыться, стереть себе память, так и пришёл к отшельничеству, пил в то время адово, присмотритесь в центр, хотя зачем я подсказываю — название как бы намекает и так (вот так и портятся экспириенсы).
Это также была первая картина с ацетоном для изменения структуры течения чернил. Получилось почти случайно и пока не встречал, что кто-то этой фичей пользуется, хотя не думаю, что это что-то совсем уникальное.
Скрыться, стереть себе память, так и пришёл к отшельничеству, пил в то время адово, присмотритесь в центр, хотя зачем я подсказываю — название как бы намекает и так (вот так и портятся экспириенсы).
Это также была первая картина с ацетоном для изменения структуры течения чернил. Получилось почти случайно и пока не встречал, что кто-то этой фичей пользуется, хотя не думаю, что это что-то совсем уникальное.
Верхний Ларс
Меметичная географическая точка на карте, но в моменте она выражала и страх, и красоту. Бесконечная вереница машин на много дней, никакой воды, еды, а если едешь в переполненном автобусе, то и воздуха толком нет. По переходу через Верхний Ларс можно ставить угарные комедии, но, помимо мордоворотов на границе, больше всего я запомнил горы — прекрасные горы, что были видны из окна автобуса, их я и написал по памяти.
Возвращение к святым текстам
Силуэт небесного существа, который что-то листает в книге или, быть может, КНИГЕ.
Рядом с кроватью у меня в некогда лежала Библия, подаренная другом через местных «сектантов», но её успели в конце прошлого года украсть бандиты. В первые годы миграции я часто навещал армянские, грузинские храмы, а пение внутри них — мало с чем сравниться, это просто красиво, но сам я крайне далёк от настоящей религиозности.
Я слабо разделяю христианские догматы и догматы других религий, от некоторых телодвижений церкви мне просто тошно, но все эти тексты вновь открываются. Есть некая испорченная потребность найти там ответы на вопросы ада, которые задаёт нам действительность, связанная с войной, потерей дома и близких. Русские рэперы, в прошлом читающие о вкусных наркотиках и классных вписках, вдруг заговорили о Боге, мигранты, некогда прожжённые интернет-атеизмом, посещают храмы на чужих землях, да и не прочь больше за пивом потрещать об Иисусе, а не о новом кассовом фильме.
У меня по этому поводу противоречивые чувства, даже свой интерес к религии я бы назвал противоречивым, «возвращение к святым текстам (зря)» закрепляет эти ощущения. Никак не могу избавить себя от мысли, что никакой подлинности в наших разговорах с Богом, Демиургом, Сатаной или кем иным, попросту нет.
Так много о Боге в России я не говорил, как здесь, и это общая температура по палате, никак не связанная с мнимой религиозностью страны.
Рядом с кроватью у меня в некогда лежала Библия, подаренная другом через местных «сектантов», но её успели в конце прошлого года украсть бандиты. В первые годы миграции я часто навещал армянские, грузинские храмы, а пение внутри них — мало с чем сравниться, это просто красиво, но сам я крайне далёк от настоящей религиозности.
Я слабо разделяю христианские догматы и догматы других религий, от некоторых телодвижений церкви мне просто тошно, но все эти тексты вновь открываются. Есть некая испорченная потребность найти там ответы на вопросы ада, которые задаёт нам действительность, связанная с войной, потерей дома и близких. Русские рэперы, в прошлом читающие о вкусных наркотиках и классных вписках, вдруг заговорили о Боге, мигранты, некогда прожжённые интернет-атеизмом, посещают храмы на чужих землях, да и не прочь больше за пивом потрещать об Иисусе, а не о новом кассовом фильме.
У меня по этому поводу противоречивые чувства, даже свой интерес к религии я бы назвал противоречивым, «возвращение к святым текстам (зря)» закрепляет эти ощущения. Никак не могу избавить себя от мысли, что никакой подлинности в наших разговорах с Богом, Демиургом, Сатаной или кем иным, попросту нет.
Так много о Боге в России я не говорил, как здесь, и это общая температура по палате, никак не связанная с мнимой религиозностью страны.
Исход
Эту картину я написал под воздействием посещения монастыря Айриванк, он же «пещерный монастырь», он же Гегард. Расположен в ущелье горной реки Гохт в 40 километрах от Еревана. Есть стих, что связан с ним напрямую.
К прощению
Свечи, лестница,
Замок, кандалы:
Ставка на чёрное
сыграет распадом;
Я ухожу в монастырь
По могилам отшельников
Ступая лешей ногой,
Свечки ставя
Усопшим Гегарда.
Первый раз,
Но спал будто вечность,
Расцветая в синих ладонях
Скверно-разбитого года.
Кто-то стреляет,
Кто-то зарежет,
Кто-то ребенка
Чужого отнимет,
Кто-то жену
Кислотою распнёт,
Сделав красоткой для ада.
Я же ставлю вновь свечи
За всех прокаженных
За убийц и предателей,
За тех, кто ложится на ил –
Ставлю свечи прощения
И к чему-то прислушиваюсь,
Прислонившись к древним плитам
Гегарда.
Там очень крутые склоны, пещеры красивые с башнями из вручную сложенных камней. Поднимался на обрыв, есть небольшая, но быстрая речка, сам монастырь — крайне резок по атмосфере, довольно мрачен в хорошем смысле слова, видел кельи с решётками (те нужны для исполнения обетов), но тогда почему «Исход», а не Гегард?
Переосмысливая свои образы, я часто нахожу, что ассоциативным и хаотическим образом вношу в свои работы паттерны, которые меня волнуют в момент написания, а миграция, мысли о ней — один из этих паттернов; всё это наложилось не только на русскую миграцию, но и на исход армян из Степанакерта, который можно было наблюдать буквально в прямом эфире: в очередях в банке, в общественных фондах, куда присылали помощь со всей страны семьям, потерявших дом, в хостелах и гостиницах, где были сложности забронировать койку-место.
Исход, как кажется, проблема множественная, она покрыта чёрными каплями, и это всегда трудный подъём в гору, обернувшись саваном из тревог непрогнозируемого будущего, но в ментальном смысле общая проблема становится личной, отчего на работе выделяется белая фигура, которая и символизирует это самое личное. Так или иначе, но ужас исхода ты переживаешь сначала в одиночестве, а только потом (если повезёт) сообща. Сверху языки-фигуры чернильного пламени, что следуют за тобой по пятам, снизу чернильные мазки-волны, что текут в противоположном направлении — это то, что ты оставляешь позади.
К прощению
Свечи, лестница,
Замок, кандалы:
Ставка на чёрное
сыграет распадом;
Я ухожу в монастырь
По могилам отшельников
Ступая лешей ногой,
Свечки ставя
Усопшим Гегарда.
Первый раз,
Но спал будто вечность,
Расцветая в синих ладонях
Скверно-разбитого года.
Кто-то стреляет,
Кто-то зарежет,
Кто-то ребенка
Чужого отнимет,
Кто-то жену
Кислотою распнёт,
Сделав красоткой для ада.
Я же ставлю вновь свечи
За всех прокаженных
За убийц и предателей,
За тех, кто ложится на ил –
Ставлю свечи прощения
И к чему-то прислушиваюсь,
Прислонившись к древним плитам
Гегарда.
Там очень крутые склоны, пещеры красивые с башнями из вручную сложенных камней. Поднимался на обрыв, есть небольшая, но быстрая речка, сам монастырь — крайне резок по атмосфере, довольно мрачен в хорошем смысле слова, видел кельи с решётками (те нужны для исполнения обетов), но тогда почему «Исход», а не Гегард?
Переосмысливая свои образы, я часто нахожу, что ассоциативным и хаотическим образом вношу в свои работы паттерны, которые меня волнуют в момент написания, а миграция, мысли о ней — один из этих паттернов; всё это наложилось не только на русскую миграцию, но и на исход армян из Степанакерта, который можно было наблюдать буквально в прямом эфире: в очередях в банке, в общественных фондах, куда присылали помощь со всей страны семьям, потерявших дом, в хостелах и гостиницах, где были сложности забронировать койку-место.
Исход, как кажется, проблема множественная, она покрыта чёрными каплями, и это всегда трудный подъём в гору, обернувшись саваном из тревог непрогнозируемого будущего, но в ментальном смысле общая проблема становится личной, отчего на работе выделяется белая фигура, которая и символизирует это самое личное. Так или иначе, но ужас исхода ты переживаешь сначала в одиночестве, а только потом (если повезёт) сообща. Сверху языки-фигуры чернильного пламени, что следуют за тобой по пятам, снизу чернильные мазки-волны, что текут в противоположном направлении — это то, что ты оставляешь позади.
Смерть просит подаяние
Инфернальная фигура с косой — типичное представление о Смерти. Моя Смерть протягивает руку, чтобы взять плату за каждого уничтоженного в потоке абсурда. Раньше я думал, что «страна такая», но, со временем, всё больше убеждён, что это мир ёбнут. Можно поиграть в буддизм, найти дзен, закрыть вкладки с ужасами из новостей, но это всё полумеры — иногда жду Апокалипсиса и жажду познакомиться со Смертью. Друзья потихоньку умирают, отец — тоже. Кто-то умер, оставаясь при этом живым — за всё приходиться расплачиваться.
Кент говорил, что идеальная обложка под black metal, если играете в группе подобного жанра, то пишите.
Кент говорил, что идеальная обложка под black metal, если играете в группе подобного жанра, то пишите.
Дева сонного паралича
Сонный паралич — моя подруга ещё с подросткового возраста. Именно подруга, потому что чаще всего галлюцинации возникают не в виде неясных тёмных силуэтов, а в форме мёртвой девушки в тени с искажённым лицом, которое плывёт и видоизменяется. Раньше от паралича у меня возникало удушье, но последние годы я полюбил эту девушку, что приходит ночью и пахнет трупом, ложится на меня и давит, давит, давит. Можно даже поговорить — она отвечает мыслью, а не словом.
Обсуждая с людьми тему сонного паралича, заметил, что обычно люди видят чертей в той или иной форме — даже сейчас у меня гостит друг, который видел именно их. Говорит, что они изобретательный: «Они меня будили, притворяясь друзьями, которые переживали обо мне».
Обсуждая с людьми тему сонного паралича, заметил, что обычно люди видят чертей в той или иной форме — даже сейчас у меня гостит друг, который видел именно их. Говорит, что они изобретательный: «Они меня будили, притворяясь друзьями, которые переживали обо мне».
Вороньё
Несмотря на то, что была использована фотобумага и чернила-ацетон, сама поверхность получилась фактурной благодаря порезам от лезвий. Поглаживаешь лаковую поверхность и чувствуешь следы насилия, саспенса и ран. В ней также есть семь небольших отверстий от ножа, что нагнетает, а если использовать определённым образом свет, то его лучи (в условиях тёмного помещения) должны едва-едва просачиваться — так слабо, что будто бы их и нет вовсе, с моим зрением и не разглядеть.
Когда работаю лезвиями, то приходится пальцы бинтами обвязывать, но удивительно, что на сами работы кровь так ни разу и не попадала (исключая ту, которую посвятил резне на фестивале «Supernova Sukkot Gathering», что произошла 7 октября — там моя кровь точно есть).
Вороньё — работа о нападках, которые настигают вас будто домино через слухи, презрение, прошлое, действия или бездействия, невозможность включиться в новое общество, вообще неумение взаимодействовать с людьми. Моя социальность приближена к нулю, как и социальность людей, которые столкнулись с тем или иным кризисом. Общество таким образом воспринимается с позиции «врага», выходить в него — внутренне опасно, да и люди часто не оправдывают надежд, такая видовая особенность, что работает и для них самих.
Когда работаю лезвиями, то приходится пальцы бинтами обвязывать, но удивительно, что на сами работы кровь так ни разу и не попадала (исключая ту, которую посвятил резне на фестивале «Supernova Sukkot Gathering», что произошла 7 октября — там моя кровь точно есть).
Вороньё — работа о нападках, которые настигают вас будто домино через слухи, презрение, прошлое, действия или бездействия, невозможность включиться в новое общество, вообще неумение взаимодействовать с людьми. Моя социальность приближена к нулю, как и социальность людей, которые столкнулись с тем или иным кризисом. Общество таким образом воспринимается с позиции «врага», выходить в него — внутренне опасно, да и люди часто не оправдывают надежд, такая видовая особенность, что работает и для них самих.
Бритвенным лезвием по отражению полной луны
Очень люблю море, там и родился — в миграции его очень не хватает. Больше всего обожаю шторм, кайфую от сцен в фильмах, когда мачты гнутся, а корабли тонут, когда от суден щепки летят. Помню черноморское побережье после сильных штормов и как спасатели на следующий день вылавливали вздутые синие трупы забухавших в шторм туристов.
Волна — это лезвие. Она сильно напоминает человеческое смятение. Впрочем, у моря в обойме есть каждое состояние человеческой души: страх, тревога, покой, ярость и даже любовь.
Волна — это лезвие. Она сильно напоминает человеческое смятение. Впрочем, у моря в обойме есть каждое состояние человеческой души: страх, тревога, покой, ярость и даже любовь.
Ужас волнообразных ран
Природный селфхарм, шрамы по сути — те же волны. Они хаотичны, но при этом таки имеют свой собственный неподдельный ритм. Может моё окружение действительно порочно и напрочь отбитое, но я редко вижу людей без ран на руках, бёдрах или животе. Способ что-то почувствовать, закричать, отстраниться или «привлечь внимание», последнее часто говорят, хотя это и чушь. Обращайтесь к врачу, если что, а то будете ходить как тигра и придётся перекрываться татуировками.
Триптих в Араксе
Случалось работать в резиденции, которая финансировалась французским посольством. Это была небольшая деревушка, вокруг которой прости
рались поля, рядом была маленькая речушка. На территории резиденции нашёл заброшенное здание, в которой встретил собаку — мёртвую и полуразложившуюся, похоронили вместе с местным жителем. За свою жизнь копал три могилы и каждый раз это было какое-то животное.
рались поля, рядом была маленькая речушка. На территории резиденции нашёл заброшенное здание, в которой встретил собаку — мёртвую и полуразложившуюся, похоронили вместе с местным жителем. За свою жизнь копал три могилы и каждый раз это было какое-то животное.
Тогда я сидел на таблетках, которые мне выписал психиатр — таблетки, оказались, неудачными. Дикая энергия, которая позволяла мне работать с утра до позднего вечера, обернулась дичью — в одной из мастерской я изрезал себе руки, заляпал стол кровью и по итогу быстро слился с мероприятия, заплатив штраф. О причине говорить не хочу, но было весело.
Триптих написан в контексте изменяющегося состояния моего мозга в те моменты.
Триптих написан в контексте изменяющегося состояния моего мозга в те моменты.
Самоповреждение-шум
Пить — это медленное самоубийство. Мне часто говорили, что я будто бы выбрал свою версию суицида, причём наиболее кошмарную для окружающих. Редкий случай, когда я пью лишь для того, чтобы поднять себе настрой, посидеть в компании и пообщаться. Обычно дела обстоят так, что мне просто хочется забыться вусмерть, хотя бы на два часа почувствовать себя свободным — без страха, постоянной тревоги и всепоглощающего внутреннего ужаса от окружающих и реальности.
В миграции одиночки быстро спиваются, но я начал действовать гораздо раньше и долго шёл этим путём, но здесь это… безумно распространено. У меня нет сильной социальной связи с Россией сегодня, поэтому было бы интересно узнать, а как обстоят дела на Родине? Тут две крайности: либо уход в дикий ЗОЖ, либо в закат. Я обитаю где-то посередине.
«Самоповреждение-шум» о провалах в памяти в моменте запоя, о красном зареве в глазах и неясных письменах на теле черноты. Бесформенное нечто, распад личности. Наблюдал снаружи, наблюдал внутри.
В миграции одиночки быстро спиваются, но я начал действовать гораздо раньше и долго шёл этим путём, но здесь это… безумно распространено. У меня нет сильной социальной связи с Россией сегодня, поэтому было бы интересно узнать, а как обстоят дела на Родине? Тут две крайности: либо уход в дикий ЗОЖ, либо в закат. Я обитаю где-то посередине.
«Самоповреждение-шум» о провалах в памяти в моменте запоя, о красном зареве в глазах и неясных письменах на теле черноты. Бесформенное нечто, распад личности. Наблюдал снаружи, наблюдал внутри.
Она оставит отпечаток
Когда я приехал в чужую для себя страну, мои отношения развалились — натворили дичи. Живя за границей уже четыре года, я наблюдаю, что таких историй — тысячи. Это до смешного банально. В момент разлома (любого) сложно сохранить любовь, да даже человеческие отношения сохранить непросто.
Я постарался передать это чувство. В центре картины перевёрнутое пылающее сердце, а внутри него — фигура человека, некогда близкого, но абсолютно чужого сейчас. Постоянно спотыкаюсь о таких людях, кризис пережить вдвоём тяжело, примеров из окружения на расстоянии вытянутой руки — масса. Это выбивает из-под ног, многие впоследствии бухают, торчат, сходят с ума — собери, так сказать, всех покемонов.
Я постарался передать это чувство. В центре картины перевёрнутое пылающее сердце, а внутри него — фигура человека, некогда близкого, но абсолютно чужого сейчас. Постоянно спотыкаюсь о таких людях, кризис пережить вдвоём тяжело, примеров из окружения на расстоянии вытянутой руки — масса. Это выбивает из-под ног, многие впоследствии бухают, торчат, сходят с ума — собери, так сказать, всех покемонов.
Подавление
Красное и чёрное, щупальца, пронзающие душу насквозь. Подавление прогресса, падение в вечное красное забытье, делирий, который может легко уйти в насильственный раж — в отношении других или себя. Пиковая форма ощущения хтони в моменте, камень, скользящий по глотке в желудочный тракт.
Спрятанная поломка
Когда мне поставили тревожное расстройство на фоне клинической депрессии, то я не особо то верил в этот диагноз, но потом случился 2025 год, который был полностью слит в торф. Дни, когда любимое занятие — смотреть в потолок 24/7, никаких выставок, три строчки записей, десятки пакетов с мусором на кухне, вместо походов в магазин пользовался исключительно доставкой, да и то выходить на улицу было тяжко, я уже не говорю о душе или разговорах с друзьями. Бессилие носило монструозный характер — в нём не было действительно весомой причины, все факапы и смерти происходили в предыдущих годах, а 2025 просто шёл, пока тело догнивало в пролежнях и потоке невыразимого ничего.
Я видел это как поломку души, что-то навроде рака, от которого нет лекарства — болезнь просто случается и ничего с этим не поделаешь, никак себя не вытащишь. Ах да, люди в таких состояниях забывают позаниматься спортом! Впрочем, лучше уж лежать в состоянии кокона и наблюдать «страну снов» по Лавкрафту. Найти бы ещё Серебряный Ключ.
Я видел это как поломку души, что-то навроде рака, от которого нет лекарства — болезнь просто случается и ничего с этим не поделаешь, никак себя не вытащишь. Ах да, люди в таких состояниях забывают позаниматься спортом! Впрочем, лучше уж лежать в состоянии кокона и наблюдать «страну снов» по Лавкрафту. Найти бы ещё Серебряный Ключ.
Кол в дымном горле
Вспомните день, когда вам пришла действительно ужасная весточка, от которой даже рыдать не хочется — в пасти образовывается ком, будто опухоль, что перекрывает кислород. Хочется курить одну за другой и пялится в конкретную точку на стене, может выйти на балкон. Я не говорю о просто «плохих днях», я имею ввиду и правда нечто адовое, отрезающее жирной чертой жизнь на до и после. Это как кол вбитый в горло.
Портрет Эмиля Чорана («Меланхолия питает сама себя»)
Обожаю Эмиля Чорана, хотя читал его не так уж и много, но многое вызывает не поддельный отклик. Цитаты у Чорана — огнище, одной из них и названа работа. Добавить нечего, да и профиль получился, надеюсь, узнаваемым.
Вспарывание души
Когда-то я жил по принципам «Сокрытого в листве» — нравится эстетика самураев, то, что вкладывал в неё Юкио Мисима. Ещё я действительно считаю, что именно в животе сокрыта душа и уход из мира через сэппуку хоть и болезненное, но явно безумно красивое действо. Ещё мне видится, что предельная откровенность с человеком, рассказ ему о своих проблемах, прошлом, мыслях или любви — это тоже своего рода сэппуку, после такого пути назад нет, оттого катастрофично сложно людям с зависимостями, душевными болезнями находить себе соучастников в жизни, кем бы они не были. Я метаюсь между тотальной скрытностью и безумной откровенностью, между молчанием и болтовней, каждый раз жалею и о том, и о другом.
Прыжок сомнения
Приезжаю ночью в горный городок Джермук. Первое, что сделал мой тогдашний куратор, а теперь и друг Паша, это отправил на камень, который стоял меж высоких водопадов у обрыва. Я смотрел на звёзды и видел летучую мышь, поездка была нервная и долгая, но там ощутил покой. Ещё хотелось спрыгнуть, но не из страха, а просто потому, что лучшего места не найти. Одно из счастливых мгновений за последние годы, тогда подумал как мало вообще нужно для радости, даже если ты нервный тип.
Острое-тревожное
Когда писал эту картину, то меня ломало на две абсолютно разные модели бытия — три-четыре дня невменяемой работы и актива, неделя угасания, потом вновь ажиотаж и желание свернуть шею врагам и перевернуть мир, и вновь пустота. Так продолжалось долгие месяцы, в таком режиме жить чрезвычайно трудно, ты всё жаждешь маниакальной фазы, но она то задерживается, то разгорается внезапно. «Острое-тревожное» как раз об этом состоянии, сейчас это прошло, но очень ярко замечаю подобия за другими людьми.
Мурена
Нечто рыбоподобное, нечто человеческое, нечто из мира грёз, параллельной реальности и тени.
Я — большой почитатель Лавкрафта, хотя мои рисуночки он явно бы назвал дегенеративными, однако я всё же стараюсь вложить в работу хотя бы крупицу Лавкрафта. Абстракция, намёки, необъяснимое, щепотка инфернального уродства.
Я — большой почитатель Лавкрафта, хотя мои рисуночки он явно бы назвал дегенеративными, однако я всё же стараюсь вложить в работу хотя бы крупицу Лавкрафта. Абстракция, намёки, необъяснимое, щепотка инфернального уродства.
Саван креста
В Армении и Грузии часто ходил по храмам и монастырям — они отличаются от православных неким стоицизмом, стильной скромностью и мрачностью, они похожи на крепости, особенно армянские культовые сооружения.
Тогда в голове начал рождаться образ призрачной монахини, что выходит из кельи и бродит среди домов по ночам. Хотел бы с ней поговорить, но пока ещё не встретил — нужно чаще гулять меж древних камней, может наставление даст или душу заберёт.
Тогда в голове начал рождаться образ призрачной монахини, что выходит из кельи и бродит среди домов по ночам. Хотел бы с ней поговорить, но пока ещё не встретил — нужно чаще гулять меж древних камней, может наставление даст или душу заберёт.
Уход в горб
Многочасовые одиночные прогулки, особенно ночью, раскрывают человека совсем с иной стороны, особенно для него самого. Ты не выходишь за пределы своего «Я», на улице редкие пьяные компании или совсем случайные люди, но ты всё равно находишься в самом себе. Тяжесть никуда не девается, она просто трансформируется в противопоставление себя и ночного города, кажешься себе чужаком, родство видишь только в домах, улицах, фонарях, остановках, неоновой наружной рекламе. Начинаешь подмечать изгибы зданий, находить новые разрушенные дома, либо и вовсе — смотришь под ноги, асфальт и плитка тоже по-своему интересны и изящны. В таких скитаниях проясняется многое, больше узнаешь о себе, с внезапных сторон в том числе. Город как фон, город размазанные линии и ты — мёрзнущий зимой человек, сгорбленный под грузом мыслей и стихии.
Ночной звонок на мосту
Постапокалиптический сюжет, интуитивно связанный со взрывами мостов — звонок по телефону часто используют для детонации бомбы, но я бы не хотел связывать картину только с «Крымским мостом», скорее здесь мост используется в символическом смысле хребта за мгновение до его перелома.
Это может быть и внутренняя история конкретного человека, преддверие к внезапному и жестокому жизненному фаталити, ощущение «наготы» перед угрозой извне, которую ты не можешь контролировать (за тебя это делают другие), это, без сомнения, может быть и внешнее событие, предчувствие к которому осознается загодя — пустота крика, вгоняющая в ступор.
Случайные жертвы, жертвы обстоятельств и нагота перед ними, когда последняя не про одежду, а о срываемом с тела мясе с кожей, после чего остаётся лишь угольный хребет и дымный фон, но и те — разрушаемы, подвержены энтропии многочисленной «самолётной» атаки без права на обратный счёт времени.
Блеклый сюжет из сна. На выставке 2022 года, говоря о картине, больше рассказывал о предчувствии конца света, пустоте руин и связки всего этого со сгоревшей костью, будто всё уже случилось — осталась финальная пустота за мгновение до полного уничтожения, последний кадр наблюдателя в момент гибели.
Это может быть и внутренняя история конкретного человека, преддверие к внезапному и жестокому жизненному фаталити, ощущение «наготы» перед угрозой извне, которую ты не можешь контролировать (за тебя это делают другие), это, без сомнения, может быть и внешнее событие, предчувствие к которому осознается загодя — пустота крика, вгоняющая в ступор.
Случайные жертвы, жертвы обстоятельств и нагота перед ними, когда последняя не про одежду, а о срываемом с тела мясе с кожей, после чего остаётся лишь угольный хребет и дымный фон, но и те — разрушаемы, подвержены энтропии многочисленной «самолётной» атаки без права на обратный счёт времени.
Блеклый сюжет из сна. На выставке 2022 года, говоря о картине, больше рассказывал о предчувствии конца света, пустоте руин и связки всего этого со сгоревшей костью, будто всё уже случилось — осталась финальная пустота за мгновение до полного уничтожения, последний кадр наблюдателя в момент гибели.