Переработанная глава книги Philippe Aries
«L'enfant et la vie familiale sous l'ancien régime»
«Ребёнок и семейная жизнь при старом порядке» Филипп Арьес 1977
Перевод Я. Ю. Старцева (1999)
Под редакцией В. В. Харитонова

В 1881 году историк Карре, читая тетради с оценками коллежа ораторианцев в Труа XVII века, не скрывает своего удивления: «Многие ученики имеют просто отвратительные оценки, вряд ли сегодня найдётся хоть один лицеист, который бы так же учился». Разница нравов между обществом того XVII века и нашим особенно проявляется в детской и молодёжной среде. Детство будто удерживает архаические черты Средневековья, уже частично стёртые во взрослом мире.

Школяры носили оружие. В ratio studiorum (правила обучения) иезуитов им предписывалось его сдавать перед входом в коллеж. Оружие хранилось в специально отведённом для этого месте, и школяры получали расписку о сдаче. По выходе из коллежа оружие им возвращалось. В 1680 году дисциплинарные уложения Бургундского коллежа вновь включают эту статью:

«Запрещается иметь при себе шпаги и другое оружие в жилых комнатах. Те, у кого они есть, обязаны сдать его принципалу, который будет хранить его в специальном месте».

Невозможно и представить себе подобное правило в лицеях и коллежах наших дней. Самые младшие могли с пяти лет носить шпагу! Она была не просто частью костюма или престижным украшением: Л'Эстуаль рассказывает, как однажды в 1588 году «в последний жирный вторник (Mardi gras. Последний день перед католическим постом, время карнавалов и сытной еды) король послал лейтенанта гражданского и уголовного права, прокурора из Шатле и комиссаров (комиссаров-следователей, бывших одновременно и следователями, и комиссарами полиции) в сопровождении сержантов в Парижский университет, чтобы отобрать оружие у школяров, которые во время ярмарки Сен-Жермен отправились туда вооружёнными, чтобы творить бесчинства».

Много позже, в 1709 году, в тетради для оценок коллежа ораторианцев в Труа упоминается об ученике, угрожавшем учителю шпагой: gladio minitatus est praeceptori («он угрожал учителю мечом»). Юридические коллегии городов, где имелись коллежи, не прекращают издавать распоряжения, запрещающие школярам носить шпагу. Подобный указ дижонского парламента от 20 марта 1675 года имеет следующие мотивы: «Большая часть молодых людей, хоть и предназначенная для религиозной карьеры (а мы с вами знаем, что на самом деле между людьми религиозной карьеры и военной было меньше разницы, чем предполагали историки: и те и другие были выходцами из одних и тех же семей), будучи ещё в школе вместе с теми, чьё сословие не позволяет носить шпагу, носят её постоянно повсюду, что неприлично не только тем, что возмущает достойных людей, но и по причине возникновения многих скандалов и драк». Очень долго дижонский парламент регулярно возвращается к запрещению ношения оружия: в 1753 году оно снова встречается в уложениях, как если бы оно не потеряло своей актуальности или эффективности.

Но даже когда школяр, перед тем как войти в коллеж, сдаёт свою шпагу, он остаётся не менее опасен: в 1661 году в Боне отец-ораторианец побит палками своими учениками, и парламент Дижона вынужден распространить запрещение и на другие средства самозащиты: кроме шпаг, запрещается «всем школярам носить палки и другие орудия нападения в классах и в доме означенных служителей-ораторианцев».

В XVII веке жирный вторник был молодёжным праздником, собиравшим всё население; силы поддержания порядка не особенно усердствовали, как это происходит в мусульманских странах в конце Рамадана. И тем не менее магистрат города Флеш принял кое-какие меры предосторожности: запретил выбирать молодёжного короля, аббата или приора, ведущего игр и традиционного организатора карнавальных шуток. Они чувствовали себя обесчещенными и думали о реванше. Школьные хроники полны описаний мести наказанных школяров, избивавших своих учителей. Последние могли рассчитывать лишь на помощь сержантов полиции. Им удалось захватить одного из буянов, вооружённого шпагой, и закрыть его в надёжном месте. Тогда волнения приняли характер настоящего восстания: «Это послужило поводом для других прийти в ещё большую ярость. Они побежали к оружейникам и взяли оружие». Сегодня всё труднее и труднее представить себе это психологическое состояние…

Итак, школяры вооружились.

«Смутьяны, вооружённые шпагами, палками, бичами из бычьих сухожилий, перекрыли все проходы, они не пускали школяров, шедших по звону колокола на занятия». Дело грозило принять ещё более опасный оборот, поскольку преподобные отцы желали сохранить лицо и не собирались отпускать пленника. У отцов-иезуитов тоже имелись запасы оружия. Они вооружили слуг не только палками, но и алебардами и ружьями, что особенно важно – теперь они имели превосходство в огневой мощи. Была предпринята вылазка, в ходе которой всё чуть было не закончилось без малейшего эксцесса, сам вид ружья внушал страх и почтение. К несчастью, один из восставших пошёл на стволы: «Вместо того чтобы отступить, как другие смутьяны из его банды, он вышел вперёд и встал напротив слуги, который держал ружьё наперевес (вполне возможно, единственное ружьё на всех!), оказавшись в выгодной позиции, школяр бросился на слугу, пытаясь отобрать оружие. Когда они боролись, сработал спусковой механизм, пуля, пробив сутану учителя (он пытался их растащить), оказавшуюся между стволом оружия и животом школяра, скользнула между кожей и плотью живота, не войдя внутрь, и впилась в берцовую кость».

Во Франции большие школярские волнения прекратятся к концу XVII века. Возникает ощущение, что только тогда дисциплина, существовавшая на бумаге уже более столетия, смогла обуздать страсти молодых людей. В XVIII веке всё будет спокойно; вновь студенческие волнения начнут потрясать стены лицеев в первой половине XIX века, однако теперь мотивы будут политическими: в поддержку Польши или против неё, против иезуитов. Это уже совсем другой дух, наш, современный. Отныне только политика, да иногда традиционные внутришкольные несправедливости, вызывают беспорядки, однако чаще всего они не выходят за рамки обычного акта школьного непослушания.

В Англии же, напротив, в XVIII веке перемирия не наблюдается. Волнения школяров не только не смягчаются и не уходят в прошлое, как во Франции, они разгораются с новой силой и частотой в конце XVIII – начале XIX столетий. Повсюду полное отсутствие дисциплины и бунты. В Винчестере школяры удерживали коллеж в течение двух суток и даже подняли красный флаг (в знак солидарности с Французской революцией)! В 1818 году на подавление студенческого восстания пришлось бросить две роты солдат с примкнутыми к стволам штыками.

Беспорядки стали одним из типичных аспектов школьной жизни того времени, которую современники воспринимали как состоящую из постоянных волнений. Король Георг III, встречая учащихся Итона, всегда подшучивал над двумя характерными явлениями в их существовании – плетью и бунтом:

«По какому поводу вы бунтовали в последний раз?»

Во Франции в первой половине XVII века одной из форм насилия была дуэль. Наставники иногда подавали плохой пример: будущий маршал Бассомпьер в 1591 году поступал со своим братом в коллеж Фрибурга в Брисгау в третий класс: «Мы провели там всего лишь пять месяцев, – признаётся он в своих мемуарах, – потому что Груе, наш наставник, убил Ламотта, учившего нас танцевать». В анналах коллежа в Эксе за 1634 год говорится: «Некоторые из наших школяров вели себя настолько развязно, что дело доходило до дуэлей и драк. Мы решили навести порядок, так как часто по выходе из коллежа студенты дрались прямо возле школы к большому неудовольствию соседей, прохожих и других школяров». Подобные беспорядки после занятий, должно быть, происходили довольно часто: отец де Дэнвиль приводит в пример «шумные уличные ссоры и побоища с метанием камней и всего, что под руку попадётся, случающиеся между детьми, посещающими коллеж иезуитов этого города, и теми, кто учится у каллиграфов и других вольных учителей и педагогов, которые отвлекают учеников от учёбы и являются причиной серьёзных ранений, с постоянной опасностью убийств».

Во Франции вспышки насилия между частными лицами, столь частые во времена «Лиги» и «Фронды», в XVII веке постепенно становятся всё более редкими и в конце концов исчезают совсем, как и массовые волнения школяров; кажется, учителям удалось приручить необузданное и легко возбудимое население учебных заведений. Однако в Англии школьные хроники XVIII века ещё полны упоминаниями о жестокостях в обращении школяров между собой и о дуэлях; школяру Коттелу, участвовавшему в дуэли, нанесли, по данным летописи, laesionem enormem Philippo Lys crudeliter et saepe pessime (что-то вроде буллинга).

В начале XIX века дуэли превращаются в сплав борьбы и бокса, и до реформы общественных школ учителя относятся к ним с уважением. Томас Хьюз описал одну из сцен борьбы в своём романе «Школьные дни Тома Брауна». В те же времена насилие царило и в мире взрослых. Ришелье также запретил дуэли, на которых гибло немало дворян. Деревни и ремесленные корпорации дрались между собой, как школяры враждующих классов. Дух насилия пронизывал всё общество, все сословия, дворян и народ, все возрастные категории – взрослых, молодёжь и детей. Лишь немногие люди – некоторые церковные деятели и политики, моралисты, не разделявшие общего настроя, – великим трудом возводили упорядоченную структуру будущего миропорядка.

Дух насилия сопровождался большой свободой по отношению к вину и женщинам. В Средние века в коллежах пили изрядно, а уставы признавали право дружеского бокала в качестве искупления лёгкой провинности, а также в качестве ритуала посвящения в братство школяров. Они закрепляли это право как обычай, с некоторыми ограничениями, во избежание злоупотреблений, не решаясь полностью его отменить. В XVI веке пьянство и употребление алкоголя вообще были строго запрещены в школах, по крайней мере во Франции и в Женеве; из диалогов Кордье ясно, что если в комнатах и выпивали, то тайно: виновники знали, чем рисковали.

Укоренившиеся привычки отнюдь не переменились в одночасье – пьянство перешло в близлежащие таверны. В диалоге Шоттения, дело происходит в Кельне в 1524 или 1525 году. Один школяр говорит другому:

— Пойдём, я знаю, где прячутся пьющие школяры.
— Ты, верно, часто к ним ходишь.
— Иногда, когда у меня есть деньги.

В Понт-а-Муссоне пьяный ритор убивает своего товарища. В регистрах ораторианцев из Труа, относящихся уже к началу XVIII века, можно найти такие надписи: vino dediti cauponam olent («преданные вину да чуют таверну»), а также bibere doctiores quam studere («пейте, учителя, также как ученики»).

Если французские школяры в XVIII веке становятся всё более и более воздержанными благодаря усиливающейся дисциплине, то их английские товарищи и в начале XIX века, по крайней мере в университетских колледжах, продолжают поддерживать старые средневековые традиции неумеренного возлияния. Раскин выдерживает первый день пребывания в Крайст-колледже благодаря тому, что «я продержался до конца и помог стащить вниз и разнести по комнатам четверых мертвецки пьяных товарищей». В XVI и начале XVII века к школяру относились, как к Дон-Жуану, внушавшему страх родителям и мужьям, в глазах общественного мнения он был чем-то вроде искателя приключений вроде Вийона (Франсуа Вийон (между 1 апреля 1431 и 19 апреля 1432, Париж — после 1463, но не позднее 1491) – французский поэт, первый французский лирик позднего Средневековья. Репутация Франсуа Вийона представляет собой уникальный феномен в истории литературы: это история о том, как фигура поэта-преступника, бродяги и гениального лирика), притом с неприятными последствиями для здоровья.

«Сотни школяров, – пишет Монтень, – заражаются сифилисом прежде, чем дойдут до Аристотеля»

А Аристотеля изучали очень молодыми! В комедии Лариве «Школяры» квартирный хозяин Никола, который хорошо знает своих квартирантов, с некоторой долей зависти говорит: «Что касается меня, если бы я был женщиной, я бы предпочёл школяров великолепным царедворцам Франции. Школяр, о, жемчужина мира! Какие он знает нежные слова, какие ласки, какое веселье!» Можно подумать, речь идёт о студентах из «Богемы» или «Воспитания чувств» Гюстава Флобера, но это всего лишь учащиеся коллежа, разве что, может быть, старших классов, однако в повседневной жизни ничто их не отделяет от младших.

А вот ещё один пример – сто пятьдесят лет спустя – жалоба одного из персонажей Лариве, отца слишком красивой девушки: «Мне кажется, Париж доведён до такого состояния этими бабниками и бездельниками школярами, что даже если цыплят и держать в клетках, то они не будут там в безопасности». Тем не менее времена изменились, теперь уже не надо ждать третьего повторного проступка (согласно средневековым уставам), чтобы выгнать стипендиата, которого застали в коллеже или педагогии с женщиной. Уложения Нарбоннского коллежа 1379 года запрещают приглашать даже порядочных женщин в жилые комнаты под угрозой штрафа в 5 су. Не так уж много. Иезуиты в своих коллежах требовали соблюдения более строгой морали: отец Лене призывает учеников «воздерживаться от телесных удовольствий». Франсион не скрывает, что вынужден был дождаться окончания коллежа, чтобы потерять невинность с женщиной намного старше себя – уродливой случайной трактирной знакомой. Между коллежем, педагогиями и разрешёнными пансионами у школяров было мало возможностей встречаться с женщинами. Так начинается изоляция полов, ставшая отныне характерной чертой коллежа.

То, чего не удалось добиться в средневековых учебных заведениях с помощью уставов, стало реальностью. В XVII веке с женщинами встречаются в часовне, есть и специально предусмотренные для визитёров помещения, из которых невозможно попасть в само здание. В Бургундском коллеже, согласно правилам поведения 1680 года, «женщины, за исключением матерей господ учащихся и исключительно по просьбе последних, не могут проходить в жилые комнаты. При необходимости школяры могут поговорить с другими женщинами в часовне, пока мы не устроили специального зала».

Отныне женщина становится чужой. Отношения с ней высмеиваются в мужском сообществе, где её и желают, и отталкивают одновременно. Следующая сцена, описанная Сорелем, выглядит совершенно современно – можно подумать, речь идёт о девушке, случайно попавшей во двор лицея: «Товарищи освистывали каждую женщину и девушку, входившую во двор нашего коллежа». Однако такая строгость встречала, судя по регистрам, сильное сопротивление – как будто она намного опережала своё время.

В Труа в конце первой половины XVII века: «Sunt suspectis aut pravissimis moribus — pravitatem illius si noveris, vix poteris lacrimas continere — faex scholae — vitiorum omnium colluvies et sentina» («подозревается в дурных или порочных нравах – если бы ты знал всю свою порочность, ты бы с трудом смог сдержать слёзы – отбросы школы – сборище и сточная канава всех пороков»). В Кане в 1677 году: Ejectus ob impudentiam (изгнанный за бесстыдство). Вот почему в XVII веке в городах, где находились крупные коллежи, был установлен особый полицейский режим, как в начале этого века в закрытых городах.

Так, во Флеш в 1625 году проституция была под более жёстким контролем, чем в другом месте; «женщины и девушки лёгкого поведения» не имели права в принципе подходить к городу ближе, чем на три лье. Содержатели кабаков и постоялых дворов не имели права принимать у себя школяров – таверна считалась одним из подозрительных мест, которое посещал всякий сброд, искатели приключений, солдаты и... школяры, несмотря на запреты.

«… Он учился в общественной школе, где в семнадцать лет приобщился к стольким порокам, сколько не знает даже понаслышке иной шестидесятилетний»

Мишель Монтень

Как мы уже говорили, школяры чаще всего жили благодаря провизии, которую привозили каждую неделю родители или соседи. Кроме того, они жили и подаянием. В Германии XVI века попрошайничество среди студентов достигает огромного размаха. Например, банда школяров, бродивших от города к городу, где были и ваганты (бродячие клирики и школяры: студенты средневековых университетов, беглые монахи и духовные лица без постоянного прихода, путешествовавшие из города в город по всей Европе. Голиарды: другое название вагантов («чертово племя» или весёлые обжоры и винопийцы). Интеллектуалы-бунтари, люди с хорошим высшим образованием и знанием латыни, которые выступали против суровых церковных порядков), и желторотые (новички и первокурсники, часто проходившие обряды посвящения), в том числе Томас Платтер ((1499–1582) — известный швейцарский писатель, гуманист и деятель эпохи Реформации), добывала себе на пропитание в сельской местности воровством, а в городах попрошайничеством, ваганты заставляли желторотых петь на улицах или в тавернах: «Когда я входил в таверну, людям нравилось слушать мой уэльский выговор, и они охотно подавали мне что-нибудь». В Нёйбурге «желторотые, умевшие петь, ходили по улицам; я же просил милостыню... Часто мне приходилось за один вечер по несколько раз относить то, что удалось насобирать… Иногда весной и летом, после ужина, мы отправлялись в пивоварни клянчить пиво». Впрочем, Томас был очень ловким попрошайкой.

К детскому попрошайничеству относились терпимо, более того, оно не противоречило морали. Школяры, собравшись в группы, эксплуатировали, как могли, подобные настроения, самые молодые специализировались на собственно попрошайничестве, те, что постарше – на воровстве. По дороге в Дрезден компания Томаса Платтера насчитывала восемь человек: «...мы разделились на несколько групп», одна ходила по огородам и полям в поисках лука и прочих плодов, другая охотилась на гусей; нас, как самых младших, послали в ближайший город – Нёймарк – за хлебом и солью». В тот день им не повезло – с городской стены по ним открыли огонь, едва лишь они развели костёр. В Цюрихе, когда Томасу исполнилось девятнадцать лет, он решил по старой традиции сам зарабатывать себе на жизнь уличным пением, однако «люди очень плохо принимали меня. Мой голос огрубел, как у ваганта».

Детское попрошайничество было настолько допустимым занятием, по крайней мере в Германии XVI века, что Мозелланий описал его в своей «Педологии». Этот сборник школьных диалогов написан в форме бесед между учениками из Лейпцига. Попрошайничество занимает в их жизни почётное место. «Едва закончится месса, – говорит Лоран, – я тотчас брошусь к дверям для богатых и буду если не в числе первых, то вторых или третьих, кто получит монеты. Меня ты не обгонишь. Посмотрим». Сама милостыня, столь необходимая в жизни школяра, носила ещё и отпечаток традиционного фольклорного характера.

Корни этого обычая лежат в древности. По тому же Мозелланию:

— Завтра день святого Мартина.
— Ну и что?
— Мы, школяры, собираем в этот день большой урожай. Прежде всего нам дают поесть больше, чем в другой день, потом по обычаю бедные ходят от двери к двери, и им дают деньги. Я надеюсь собрать сумму, с которой я смогу провести всю зиму, ни в чём себе особо не отказывая».
Ещё пример:
— Кто пойдёт со мной в деревню? По обычаю мы будем просить яйца.
Один из школяров отказывается – ему стыдно ходить с протянутой рукой, к тому же он считает, что игра не стоит свеч:
— Нет ничего постыднее, чем бродить по фермам, и ради чего, ради десятка яиц!
— Но ведь есть-то хочется. Здесь, в городе, ты по крайней мере получишь свою похлёбку.

Другой немецкий сборник диалогов времён Шоттения описывает такие же обычаи в Кельне:

— Зачем тебе эта палка? Завтра мы пойдём по домам.
— Просить милостыню?
— Во имя святого Блеза.
— И что же дают по случаю святого Блеза?
— Кусочек свинины или хлеба.
— Откуда этот обычай?
— Я видел в церкви статую святого Блеза, у него в руках была палка, на которую насажена голова свиньи.

Историк школьных диалогов Массебьо добавляет, что в его время, в 1878 году, святой Блез был в Германии покровителем детей. В его праздник благословляли соль и хлеб. Уже в наши дни в Соединённых Штатах в ноябре есть день, когда дети ходят от дома к дому и получают подарки и сласти – пережитки прошлых обычаев, которые когда-то отвечали потребностям детей, живших далеко от родителей. Невольно задаёшься вопросом, не задержалось ли детское попрошайничество на территории Германии дольше, чем в других странах, в числе терпимых явлений? В 1877 году молодой Вагнер учился во втором классе Крей-школы в Дрездене, ему было четырнадцать лет. Он захотел повидать свою мать, а так как у него не было ни гроша, он по дороге просил на пропитание у прохожих. Однако он не похож на малолетнего нищего. В более поздние времена ему бы не позволили далеко уйти, сегодня он отправился бы в путь автостопом.

В Англии в традициях public schools можно найти некоторые пережитки прежних обычаев попрошайничества. В Итоне в день приёма новеньких и посвящения в школяры ученики группами разбредались по дорогам, останавливали прохожих и заставляли купить у себя по довольно высокой цене щепотку соли – солью посыпали новичков (freshmen). Английский историк Итона видит в этом явлении «нечто среднее между разбоем и попрошайничеством». Во французских текстах даже XVI века нет никакого упоминания о попрошайничестве среди школяров.

Мы также отмечали умолчание французских документов и относительно издевательств старших над младшими, долго ещё царивших в школах Германии. Погоня за дисциплиной, преследование непослушных в коллежах и педагогиях значительно снизили, если не совсем искоренили, традиционное бродяжничество, оказавшееся более живучим в других странах. Тем не менее парижская школьная публика в XVI веке была довольно разболтанной. Гуманист Бушанан так описывает аудиторию в классе XVI века: «Пока регент надрывает горло, эти лентяи дремлют, думая лишь об удовольствиях. Отсутствующие за определённую плату просят своих товарищей откликнуться вместо них на перекличке. (Совсем как в казармах начала нашего века.) Один где-то потерял чулки, а другой разглядывает свой палец через дырку в башмаке». Педагоги-реформаторы XVI–XVII веков придерживались практики разнообразия в одежде, что имело, несомненно, больший эффект, чем меры, принятые основателями коллежей конца Средневековья, которые требовали от стипендиатов одеваться по моде прошлого века – никакой короткой одежды и облегающих штанов.

Уважение более строгих правил дисциплины в коллежах и даже педагогиях привело к тому, что неряшливые ученики исчезли. Хорошо устроенный школяр и выглядит лучше. Однако школьным властям лишь ценой огромных усилий удастся справиться с некоторыми привычками, укоренившимся наследием свободного прошлого. Так, школяр, уставший учиться или просто желавший избежать наказания, мог легко перейти к другому учителю без разрешения своей семьи или университетского начальства. Долгое время это считалось его законным правом. Затем это стало восприниматься как акт непослушания, а со стороны учителей – как козни конкурента. Власти непрестанно боролись с переходами учащихся от одного преподавателя к другому. Реформа Парижского университета 1598 года, по-видимому, положила конец этому явлению.

Однако лишь много времени спустя удалось окончательно регламентировать посещаемость занятий. Школяры частенько, не спрашивая ни у кого разрешения, пропускали уроки в школе Матюрена Кордье, как это видно из диалога между двумя товарищами, один из которых решил уйти:

— Когда вы вернётесь в школу?
— Не знаю.
— Почему вы не скажете об этом отцу?
— Вы думаете, что это меня заботит?

В тетрадях с оценками XVII столетия полно пометок об уходе учащихся из школы раньше времени и без разрешения. В Кане, в 1677 году, 51 ученик гуманитарного класса ушёл из коллежа, не дожидаясь конца учебного года; одни из них, чтобы избежать наказания: ejectus medio anno quod debitas poenas non subire voluerit (исключён в середине года, поскольку не пожелал понести заслуженное наказание), других отозвали домой родители, будучи не в состоянии их более содержать; а иные просто так, по капризу: abiit, seu effugit ne poenas absentiae daret (ушёл, или же сбежал, чтобы не понести наказание за отсутствие), поскольку за отсутствие без разрешения всё же наказывали. Saepe obfuit, pigerrimus et malus. Sine causa 15 ante finem diebus agens domi — 15 ante finem diebus obfuit sine causa cum esset in urbe. Abiit proprio motu (Часто отсутствовал, крайне ленивый и дурной. Без причины отсутствовал за 15 дней до окончания, будучи в городе. Ушёл по собственному желанию).

Современного человека поразят грубые нравы того времени: они кажутся нам слишком несовместимыми с нашим представлением о детстве и раннем возрасте. Конечно, мы терпим подобные проявления у взрослых «из народа», да и то как проявление умственной незрелости. В XVI и XVII веках современники относили школяров к тому же миру, что и солдат, слуг и, в самом общем понимании, – к оборванцам. Достойные люди, занимавшие надёжное место под солнцем, относились с одинаковым подозрением к тем и другим. Один каноник из Дижона, говоря о золотой молодёжи города, в том числе и о сыне первого президента, по отъезде молодых людей в «университет права в Тулузе», весьма прямодушен: «Наконец-то я отделался от этого отребья» – как от банды хулиганов. Персонаж комедии Лариве относит некоторых школяров к крамольникам, существующим вне общества и вне законов: «Это не школяры, это вольные люди, влачащие своё жалкое существование вне всякого закона». «Вольные люди» означало нечто вроде бандитов с большой дороги. Само слово бандит (truand), относящееся в современном арго к взрослым, происходит от латинского trutanus – бродяга: в основном его применяли к бродячим школярам, этой «гнойной язве прежнего общества». В английском языке слово сохранило прежний смысл – truant прежде всего переводится как прогульщик. Так обнаруживается связь, о которой можно было только догадываться, между школярским и народным жаргоном.

В школьных правилах говорится, что учащиеся должны носить pileus – круглые головные уборы клириков, а не светскую шляпу, galerus, в котором мы узнаем galure или galurin, слова, сегодня вышедшие из обихода, но очень распространённые в своё время в школьном арго. Потребовалось немало усилий преподавателей, чтобы отделить школяра от взрослого оборванца – и те и другие были наследниками эпохи, когда изящество одежды и речи не было присуще даже священнику, только взрослому придворному щеголю. Новая нравственная норма должна была выделить ребенка, по крайней мере школьника, – норма хорошо воспитанного ребенка. Её не существовало в XVI веке. Она сформировалась в XVII веке. Её источником стали воззрения элиты мыслителей и моралистов, занимавших высокие посты в церкви и государстве. Хорошо воспитанный ребенок будет ограждён от жестокости и распущенности, ставших специфическим признаком низших слоёв общества и хулиганов. Во Франции ребенок с хорошим воспитанием станет маленьким буржуа. В Англии это будет джентльмен – социальный тип, до XIX века отсутствовавший, созданный английской аристократией благодаря public schools в качестве ответа на наступление демократии. Нравственные принципы правящих классов XIX столетия были сначала навязаны непослушным детям предтечами современных взглядов, рассматривавшими эти нормы в качестве общих понятий, отсутствовавших прежде в реальной практике. Сначала они стали принципами детского поведения – хорошо воспитанных детей, потом, в XIX веке, они распространились на элиту общества и мало-помалу на все современное общество независимо от социального слоя. Старая средневековая беспокойность ушла сначала из детской среды, а теперь и из среды народной: сегодня она остается уделом «шпаны», последних наследников бродяг, бандитов и средневековых школяров XVI – начала XVII веков.

ФИЛИПП АРЬЕС