Биполярно-аффективная культура

Осмысление культурной парадигмы в терминах психической жизни — традиция отнюдь не новая. Она восходит к Платону, который в начале «Государства» вкладывает в уста Сократа предположение, что справедливость легче увидеть в большом (в государстве), чем в малом (в отдельной душе).

Тот же принцип действует и в мифе о колеснице души из «Федра»: внутренняя структура психической жизни представлена как модель упорядоченного (или распадающегося) целого, по которой можно мыслить и порядок полиса:

• Возничий — разум, который должен управлять и направлять
• Белый конь — благородная часть души, ответственная за стремление к благу, самообладание и сохранение границ
• Чёрный конь — аффективная часть, связанная с желанием и нарушением границ

В структуре полиса эти три составляющие соотносятся с мудрыми правителями-философами, благородными стражами и вожделеющими ремесленниками и земледельцами.

Но то, что было инструментом философского рассуждения в Античности, обретает особую плотность в новейшей культурной парадигме, в которой грань между личным и общественным вдруг оказывается не такой очевидной, как принято её мыслить.

Делёз и Гваттари в двухтомнике «Капитализм и шизофрения» представляют капитал как машину декодированных потоков, порождающих массовый шизофренический накал. Капитализм выступает триггером абсурдной энергии, но одновременно выставляет рамки, чтобы она не вышла из-под контроля.

Марк Фишер замечал: капитализм с его бесконечными циклами подъёмов и спадов сам по себе фундаментально биполярен. Периоды экономического бума напоминают маниакальное возбуждение, а их обвал — глубокий депрессивный спад (укоренение в экономическом дискурсе слова «депрессия» совсем не случайно).

Чередование периодов роста и спада — фундаментальная, и в этом смысле неустранимая черта любой сложной экономики (как и любой человеческой психики). Она заложена, кажется, в самой природе вещей.

Капитализм же — как конкретно-историческая формация — отличается в этом смысле не самим её наличием, а переходом в состояние, где снимаются внешние по отношению к системе рынка регулирующие механизмы, что приводит к аффективной поляризации противоположных состояний.

Проследим, используя классический инструментарий Маркса, логику этой поляризации:

Производство в капиталистической системе подчинено не реальным человеческим потребностям, а требованию капитала бесконечно расти. Каждый предприниматель стремится производить больше, быстрее и дешевле — и делает он это независимо от того, нуждается ли рынок в таком количестве товаров.

Отсюда рождается черта маркетинга, которая настолько вошла в плоть и кровь современной культуры, что кажется вполне нормальной: на любых курсах маркетологов учат убеждать людей в том, что им нужен тот или иной товар. То есть, создавать потребность, обслуживая нужду производителя в сбыте, а не обеспечение покупателя необходимыми благами.

Асимметрия между частным стремлением к прибыли и общественной способностью покупать уже содержит в себе зародыш будущего кризиса.

Пока дела идут хорошо, капиталист вкладывается в машины, технологии и расширение производства. Производительность растёт, себестоимость падает — создаётся впечатление, что золотой век приближается, бесконечно маячит перед глазами, маня, как та самая морковка перед носом осла.

Но Маркс показывает, что именно живой труд создаёт прибавочную стоимость, а машины лишь передают свою уже созданную стоимость продукту. Чем больше капиталы заменяют рабочих станками (в наше время — нейросетями), тем труднее поддерживать прежнюю норму прибыли. Ведь станки и нейросети не потребляют произведённые товары, а людям, которых они заменили, негде взять для этого средства.

Система подтачивает собственную основу: капитал стремится уменьшить тот самый источник, который его увеличивает. Чтобы компенсировать падение прибыли, фирмы стремятся расширять производство ещё быстрее, впадая в своего рода истерию.

Здесь уместно вспомнить о классической дилемме заключённого: действуя в согласии, предприниматели могли бы «охлаждать» экономику, не доводя её до кризиса, но в ситуации общей неопределённости каждый пытается урвать собственную прибыль на фоне остальных, что и ведёт всю систему к коллапсу.

Наступает момент, когда рынки перестают усваивать товары. Не потому что вещей произведено больше, чем нужно людям в абсолютном смысле, а потому что их произведено больше, чем люди могут купить на те деньги, что они получают, участвуя в производстве.

Продажи тормозятся, склады забиваются, деньги задерживаются в обороте — цепочка «деньги — товар — производство — товар — деньги» рвётся. И этот разрыв не случайность, а закономерная реакция системы на собственное движение.

Кризис действует как насильственное восстановление пропорций, которые никто не регулирует. Падают цены, предприятия банкротятся, оборудование обесценивается, рабочие теряют работу — всё это позволяет оставшимся капиталам снизить издержки и вернуть норму прибыли. В обрушении — скрытая логика очищения: слабые фирмы уходят, оставшиеся покупают их активы за бесценок, обновляют технику и начинают новый цикл роста.

Для системы это — норма. А для конкретных людей, на чью долю выпадает такой кризис — личная катастрофа.

Производство в капитализме — общественное по содержанию (все связаны в единый процесс), но частное по форме (каждый действует сам по себе). Никакой субъект не координирует масштабы производства, а потому только разрушение части капитала возвращает экономику к пропорциям, способным дать новый рост. Так без центра, без плана и без общего расчёта система входит в регулярный ритм: бум — перенакопление — кризис — очищение — новый бум.

На рубеже ХХ и XXI веков происходит очень интересная трансформация капитализма, следствие которой — тотальная включённость субъекта, с его индивидуальной психикой, в рыночную логику.

Капитализм перестаёт быть в первую очередь системой фабрик и материальных товаров — на первый план выходит непрерывное субъективное участие.

Если для индустриальной эпохи было характерно извлечение капиталом стоимости из рабочего времени, то цифровая экономика извлекает её из внимания, аффектов, креативности и коммуникации — из самой жизненной энергии субъекта.

Производство внедряется в самое ядро повседневности: социальные сети, творческая самопрезентация, эмоциональный труд, постоянная готовность быть на связи, самооптимизация — всё это перестаёт быть внешним требованием, от которого можно было хоть на время укрыться в уюте семьи и других лакунах.

Теперь игрок в этой системе — представитель стремительно разросшегося креативного класса — не пролетарий, а маленький сам-себе-капиталист. Системе всё меньше нужен предсказуемый, дисциплинированный работник-инструмент, «токарь у станка» — его легко заменить автоматом — а всё больше субъект, который самостоятельно производит то, что невозможно стандартизировать: внимание, новизну, стиль и социальный резонанс.

В условиях глобальной конкуренции и ускоряющихся технологических циклов ценность создаётся не повторением, а вариацией. Не стабильностью, а способностью к быстрой мутации. Человек не просто потребляет — он должен «быть собой», продавать собственную аутентичность, превращая свои качества, переживания, стиль жизни и социальность в капитализируемые активы.

Платформы строят экономику на предсказаниях и управлении индивидуальными желаниями, и такая система требует непрерывной инновации: новых дизайнов, смыслов, форм коммуникации, нестабильных и гибких идентичностей. Субъект такой экономики должен сам себя обучать, улучшать и развивать. Раньше, чем сверху придёт приказ, в этом ведь суть креативного подхода: действуй сам, проявляй инициативу.

Функция труда здесь переносится с внешнего механизма на внутренний психический мотор: капиталу выгоден не простой исполнитель, а автономный носитель продуктивного аффекта, способный превратить в товар даже свои сны.

Логика капитала сливается с психической жизнью: чтобы оставаться в игре, приходится быть постоянно включённым, продуктивным, заметным… желательно ещё хорошо выглядеть, уметь в смолл-толк, быть эмоционально прозрачными etc.

Капиталистический цикл начинает дублироваться циклом субъективным: всплески продуктивности и эйфории сменяется истощением и депрессией.

В условиях капиталистического метаболизма раскачка между полюсами буквально вкладывается в субъекта как новая форма ментальности. С одной стороны, индивида распирает от навязанной модели вечной гонки: ты хозяин своей жизни, будь продуктивен, инвестируй в себя! — с другой же, система одновременно нормализует и эстетизирует провалы: депрессия и тревога, вошедшее в моду «выгорание» — становятся фактически обязательными маркерами участия в игре, свидетельствами того, что ты достаточно старался.

Складывается парадоксальная культура, в которой субъекта одновременно подталкивают к бесконечной самораскрутке — и заранее готовят к неизбежному падению, снабжая его языком, символами и сообществами, в которых усталость становится частью идентичности.

Выгорание — это не просто поломка. Это культурное событие и обряд, ритуальный жест креативного класса: пост о собственном опустошении приносит социальный капитал. Лайки и поддержка в этой ситуации — новый канал для чувства принадлежности.

Колебание между ускорением и истощением больше не патология: это стиль жизни, в котором субъект получает — и в мании продуктивности, и в исповедальной сладости собственного краха — прибавочную долю наслаждения.

***

В такой культурной среде построение строгого дискурса о биполярно-аффективном расстройстве сталкивается с двойной деформацией.

С одной стороны, существует подчеркнуто биологизированная модель, продвигаемая исследовательскими институтами, фармкомпаниями и частью клинического сообщества: БАР — это исключительно нейрохимический сдвиг, неисправность в распределении нейромедиаторов, которая корректируется медикаментами.

Формально эта модель стремится сделать разговор объективным и клиническим, но в условиях капиталистического рынка неминуемо идеологизируется: обещая быстрые, стандартизированные решения, удобные в логике эффективности, она превращает боль в регулируемую «проблему сервиса», сводя сложность субъективной реальности к проблеме управляемых модулей.

Такой дискурс опасен тем, что подавляет возможность говорить о реальном опыте людей с БАР как о событии, затрагивающем личность, историю, социальное окружение и жизненные формы — и рискует свалиться в подгонку психической жизни под требования рынка.

С другой стороны, массовая эстетизация усталости, депрессии и эмоциональной нестабильности размывает границу между клиническим расстройством и нормой времени: если состояние «я разбит, опустошён, меня эмоционально качает» переживается всем поколением креативного класса, то страдание конкретного человека с БАР начинает тонуть в шуме общепринятых жалоб. Его опыт здесь — не исключение, требующее особого внимания, а вариация на тему общего эмоционального ландшафта.

В публичной культуре депрессия и истощение из медицинской реальности превращаются в символ участия в общем капиталистическом марафоне и банальный социальный жест.

Биохимическая редукция и культурная романтизация взаимно усиливают друг друга: первая стирает субъекта в пользу молекулярных схем, вторая сводит патологию к общей усталости эпохи.

А между ними оказывается затерян субъект, действительно живущий с БАР: его болезнь либо растворяется в моде на эмоциональную уязвимость, либо исчезает за формальными протоколами лечения.

АНДРЕЙ ЯНКУС

Подпольный философ
Исследователь культуры
Писатель
Автор канала «Янкус.txt»