Дедушка и импульсивность

Связь импульса и вдохновения представлялась мне облегченной, лишенной «полярной» заостренности связи «гения и безумия»: импульс, как-никак, суть маленькое безумие; вдохновение, соответственно, суть малая гениальность, как бы ее щепотка.

Бабушка, например, безумно скупала колбасу (в восьмидесятые она была дефицитом, вот привычка и закрепилась) и гениально лепила пельмени. Импульсы дедушки, старообрядца, для меня оставались загадкой, прежде всего потому, что я его не застал, он умер раньше, чем я родился, и он был для меня своего рода мифическим персонажем; кроме того, мне с малых лет тыкали, как я похож на деда — чуть ли не походкой и тем, как вилку держу.

Ведь есть же, наверное, в этом что-то дремлющее, что потом просыпается? Меня ведь до сих пор судорогой передергивает, если кто-то из моей кружки пьет.

«Не пей из этой, пей из другой»

«Какая разница?»

А я и не брезгую, не то чтобы брезгую, я не могу объяснить.

«Мы из раскольников»

«Из Родионов?»

Она так шутила, пока могла. До ковида. Потом у нее с ковидом пришла боль и депрессия, боль поселилась в глазах, было трудно поверить: как это — из-за ковида? Она пошла к психотерапевтке, та ей назначила СИОЗС, но что-то пошло не так, и уже психиатр потом поставил СДВГ, это было вообще удивительно, как это так. Но там и правда начались импульсы, мне как профану казалось, что это скорее похоже на ПРЛ, мы, в общем, расстались, она стала менять возлюбленных по принципу «чем хуже, тем лучше», и часто, часто, удручающе часто. То с нацменом была (кого ты сейчас удивишь толерантностью), то с нацболом. Стала ходячей иллюстрацией на тему «Как любовь к себе ускоряет превращение в скота».

Присоединилась к трансляции нарратива о том, что нужно любить себя. Как присоединяются к трансляции стрима. Это ловушка; даже если вы считаете себя консерватором и богобоязненным, вам скажут, что в Библии написано: «Возлюби ближнего своего, как самого себя», и вы такой: «О, мудрые слова». Или, если вы не христианин, они могут притащить какого-нибудь восточного мудреца, который скажет похожее, и вы такой: «О, конечно». Это ловушка. Достаточно терпеть себя и других. Хорошо быть другом себе. Но любовь? Жалкое заблуждение. Нарцисс просыпается и крушит стены. Представьте: любовь будет перетекать от вас к вам, как моча, которую невозможно вывести, от которой невозможно избавиться, вот она, моча, на тринадцатый круг пошла. Люби себя. Сосредоточься на хорошем. Своих достоинствах. Устрани недостатки, и довольно. О, у меня есть глаза (А у тебя есть глаза?). Я люблю себя. Я наслаждаюсь собой. Я накладываю на себя чары. Я свой лучший друг. Я медитирую. Я снова и снова. Я отвечаю напористостью и осознанностью.

Но я начинал про дедушку-старообрядца, в Библии сказано «Возлюби ближнего, как самого себя», а я как-то собой не очень доволен (да разве ж возможно?), здесь просыпается его старообрядческая суровость; у меня отзывалось всегда Откровение, а то и Ветхий завет —возвышенная интонация пророков и трезвая аргументация Иова и Екклесиаста. Может быть, здесь примешивалась и зависть: их вдохновенность — тоже ведь импульс (конечно, божественный, но все же импульс, искра), а я… мои импульсы угасли в результате лечения, мне импульсы литием сбрило,

Дедушка, что было нелогично при его строгой вере и не укладывалось у меня в голове и по сей день пугает, был самоубийцей. А мне вот все с садика говорили, он как дед, мол. Тогда-то я не знал, что самоубийца, потом услышал. Как у Акутагавы всю жизнь страх, что он с ума сойдет, ведь мать с ума сошла. Акутагава был тоже самоубийцей, я тоже пугался, сколько у нас похожего, краткое и будто незначительно описание налитого кровью глаза может выбить из колеи самóй схожестью симптоматики.

Смерть импульсов — как смерть вдохновения, руки не опускаются, но не могут уже по клавиатуре клацать, максимум погладить клавиши. А лучше кошку.

Я хотел бы писать легко и много. Я знаю, что так не смогу уже больше. Я сейчас пишу много и относительно легко — о том, что уже не смогу написать легче и больше.

Больше-то, предположим, не надо. Да может, и легче не надо: сам Пушкин писал тяжело, это заметно не только по рукописям, но и по иным чистовым надрывам вроде «пыль снегов».

Мы – хреновые наследники, говорил я отцу (когда я хожу к нему на могилу раз в год, я это ему повторяю; когда хожу к деду, меня шокирует мысль: а не завидую ли я ему?). Мы взяли от вас только ваши слабости, мы, миллениалы, из нас многие — слабаки. Причем во всем мире, похоже. По крайней мере, у нас, на западе, а также японцы и южные корейцы как-то вот среди миллениалов какие-то все травмированные (выученная беспомощность). Может, поэтому я в корне-то не похож на деда, чего там кружку жалеть или читать Откровение; он ведь шагнул прямо в ад, он это знал, он такой выбор сделал, значит-то, жизнь была хуже, чем ад, понимаете?

О, это очень даже возможно.

Тогда я подумал: чего ж ты завидуешь, потенциальный жизнелюбец? Радуйся и живи. Но, конечно, не написал.

С точки зрения «чистоты», т.е. с точки зрения отсутствия вульгарной занимательности, бесфабульное произведение — это художественное произведение в наиболее чистом виде, считал Акутагава. Правда, не хочется превращать это в эссе, я привожу цитату просто потому, что еще ее помню.

Даже не важно, что его толкнуло, одним словом: «толкнуло», т.е. это был импульс, и если я импульсов как будто лишился, то я как будто спасен, однако это все дедовское дамокловым мечом висит надо мной, для чего же вы сравниваете? Для чего называете в честь кого-то (а меня назвали в честь деда)? Имя само по себе висит как проклятье. Что у нас, кто-то в роду был очень счастлив? Мать не знает радостей никаких, папа всю жизнь убивался… когда я утратил импульсы, мне стало легче смотреть на дамоклов меч матрицы со скопированными паттернами поведения; пускай я буду как дед: мне не нужно беспокоиться об этом, если я не могу это контролировать, мне не нужно иметь мнение или переживать эмоции, если что-то происходит, и это никак не зависит от меня. Всё происходит по попущению Божьему или по воле Его, действия других естественны с нашей точки зрения, поскольку Он использует их в Своих целях, даже если они об этом и не знают. К спасению порой приходят через болезни и паразитов, яды и грязь и т.д., поскольку и эти вещи, явления, люди необходимы для нашего упражнения. Наши близкие нам неподвластны. В них нет нас, но они такие же, как и мы. И поэтому мы все братья и сестры, хорошие и плохие, богатые и бедные, счастливчики и аутсайдеры. Мы призваны друг к другу, наша забота — объединять, а не разъединять; по умолчанию мы невосприимчивы к злу, если только мы не позволим ему причинять вред нашим душам и разуму.

ИВАН ЧЕРНЫШОВ

Писатель, автор трех книг прозы
Кандидат филол. наук, автор лекций и научных статей по литературе

Автор Telegram-канала Огонь вещей